 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 57 из 112
|
 |
видеться с вами растет с каждым днем, а видеться не следует? Сказать это
вам в лицо - достанет ли духу, сами посудите! Иногда я и хочу сказать
что-то похожее на это, а говорю совсем другое. Может быть, на лице вашем
выразилась бы печаль (если правда, что вам нескучно было со мной), или вы,
не поняв моих добрых намерений, оскорбились бы: ни того, ни другого я не
перенесу, заговорю опять не то, и честные намерения разлетятся в прах и
кончатся уговором видеться на другой день. Теперь, без вас, совсем не то:
ваших кротких глаз, доброго, хорошенького личика нет передо мной; бумага
терпит и молчит, и я пишу покойно (лгу): мы не увидимся больше (не лгу).
Другой бы прибавил: пишу и обливаюсь слезами, но я не рисуюсь перед
вами, не драпируюсь в свою печаль, потому что не хочу усиливать боль,
растравлять сожаление, грусть. Вся эта драпировка скрывает обыкновенно
умысел глубже пустить корни на почве чувства, а я хочу истребить и в вас и
в себе семена его. Да и плакать пристало или соблазнителям, которые ищут
уловить фразами неосторожное самолюбие женщин, или томным мечтателям. Я
говорю это, прощаясь, как прощаются с добрым другом, отпуская его в далекий
путь. Недели чрез три, чрез месяц было бы поздно, трудно: любовь делает
неимоверные успехи, это душевный антонов огонь. И теперь я уже ни на что не
похож, не считаю часы и минуты, не знаю восхождения и захождения солнца, а
считаю: видел - не видел, увижу - не увижу, приходила - не пришла,
придет... Все это к лицу молодости, которая легко переносит и приятные и
неприятные волнения; а мне к лицу покой, хотя скучный, сонный, но он знаком
мне; а с бурями я не управлюсь.
Многие бы удивились моему поступку: отчего бежит? скажут; другие будут
смеяться надо мной: пожалуй, я и на то решаюсь. Уж если я решаюсь не
видаться с вами, значит на все решаюсь.
В своей глубокой тоске немного утешаюсь тем, что этот коротенький
эпизод нашей жизни мне оставит навсегда такое чистое, благоуханное
воспоминание, что одного его довольно будет, чтоб не погрузиться в прежний
сон души, а вам, не принеся вреда, послужит руководством в будущей,
нормальной любви. Прощайте, ангел, улетайте скорее, как испуганная птичка
улетает с ветки, где села ошибкой, так же легко, бодро и весело, как она, с
той ветки, на которую сели невзначай!"
Обломов с одушевлением писал: перо летало по страницам. Глаза сияли,
щеки горели. Письмо вышло длинно, - как все любовные письма: любовники
страх как болтливы.
"Странно! Мне уж не скучно, не тяжело! - думал он. - Я почти
счастлив... Отчего это? Должно быть, оттого, что я сбыл груз души в
письмо".
Он перечитал письмо, сложил и запечатал.
- Захар! - сказал он. - Когда придет человек, отдай ему это письмо к
барышне.
- Слушаю, - сказал Захар.
Обломову в самом деле стало почти весело. Он сел с ногами на диван и
даже спросил: нет ли чего позавтракать. Съел два яйца и закурил сигару. И
сердце и голова у него были наполнены; он жил. Он представлял себе, как
Ольга получит письмо, как изумится, какое сделает лицо, когда прочтет. Что
будет потом?..
Он наслаждался перспективой этого дня, новостью положения... Он с
замиранием сердца прислушивался к стуку двери, не приходил ли человек, не
читает ли уже Ольга письмо... Нет, в передней тихо.
"Что ж бы это значило? - с беспокойством думал он. - Никого не было:
как же так?"
Тайный голос тут же шептал ему: "Отчего ты беспокоишься? Ведь тебе это
и нужно, чтоб не было, чтоб разорвать сношения?" Но он заглушал этот голос.
Чрез полчаса он докликался Захара со двора, где тот сидел с кучером.
- Не было никого? - спросил он. - Не приходили?
- Нет, приходили, - отвечал Захар.
- Что ж ты?
- Сказал, что вас нет: в город, дескать, уехали.
Обломов вытаращил на него глаза.
- Зачем же ты это сказал? - спросил он. - Я что тебе велел, когда
человек придет?
- Да не человек приходил, горничная, - с невозмутимым хладнокровием
отозвался Захар.
- А письмо отдал?
- Никак нет: ведь вы сначала велели сказать, что дома нет, а потом
отдать письмо. Вот, как придет человек, так отдам.
- Нет, нет, ты... просто душегубец! Где письмо? Подай сюда! - сказал
Обломов.
Захар принес письмо, уже значительно запачканное.
- Ты руки мой, смотри! - злобно сказал Обломов, указывая на пятно.
- У меня руки чисты, - отозвался Захар, глядя в сторону.
- Анисья, Анисья! - закричал Обломов.
Анисья выставилась до половины из передней.
- Посмотри, что делает Захар? - пожаловался он ей. - На вот письмо и
отдай его человеку или горничной, кто придет от Ильинских, чтоб барышне
отдали, слышишь?
- Слышу, батюшка. Пожалуйте, отдам.
Но только она вышла в переднюю, Захар вырвал у ней письмо.
- Ступай, ступай, - закричал он, - знай свое бабье дело!
Вскоре опять прибежала горничная. Захар стал отпирать ей дверь, а
Анисья подошла было к ней, но Захар яростно взглянул на нее.
- Ты чего тут? - спросил он хрипло.
- Я пришла только послушать, как ты...
- Ну, ну, ну! - загремел он, замахиваясь на нее локтем. - Туда же!
Она усмехнулась и пошла, но из другой комнаты в щелку, смотрела, то ли
сделает Захар, что велел барин.
Илья Ильич, услышав шум, выскочил сам.
- Что ты, Катя? - спросил он.
- Барышня приказали спросить, куда вы уехали? А вы и не уехали, дома!
Побегу сказать, - говорила она и побежала было.
- Я дома. Это вот все врет, - сказал Обломов. - На вот, отдай барышне
письмо!
- Слушаю, отдам!
- Где барышня теперь?
- Они по деревне пошли, велели сказать, что если вы кончили книжку,
так чтоб пожаловали в сад часу во втором.
Она ушла.
"Нет, не пойду... зачем раздражать чувство, когда все должно быть
кончено?.." - думал Обломов, направляясь в деревню.
Он издали видел, как Ольга шла по горе, как догнала ее Катя и отдала
письмо; видел, как Ольга на минуту остановилась, посмотрела на письмо,
подумала, потом кивнула Кате и вошла в аллею парка.
Обломов пошел в обход, мимо горы, с другого конца вошел в ту же аллею
и, дойдя до середины, сел в траве, между кустами, и ждал.
"Она пройдет здесь, - думал он, - я только погляжу незаметно, что она,
и удалюсь навсегда".
Он ждал с замирающим сердцем ее шагов. Нет, тихо. Природа жила
деятельною жизнью; вокруг кипела невидимая, мелкая работа, а все, казалось,
лежит в торжественном покое.
Между тем в траве все двигалось, ползало, суетилось. Вон муравьи бегут
в разные стороны так хлопотливо и суетливо, сталкиваются, разбегаются,
торопятся, все равно как посмотреть с высоты на какой-нибудь людской рынок:
те же кучки, та же толкотня, так же гомозится народ.
Вот шмель жужжит около цветка и вползает в его чашечку; вот мухи кучей
лепятся около выступившей капли сока на трещине липы; вот птица где-то в
чаще давно все повторяет один и тот же звук, может быть зовет другую.
Вот две бабочки, вертясь друг около друга в воздухе, опрометью, как в
вальсе, мчатся около древесных стволов. Трава сильно пахнет; из нее
раздается неумолкаемый треск...
"Какая тут возня! - думал Обломов, вглядываясь в эту суету и
вслушиваясь в мелкий шум природы. - А снаружи так все тихо, покойно!.."
А шагов все не слыхать. Наконец, вот... "Ох! - вздохнул Обломов,
тихонько раздвигая ветви. - Она, она... Что это? плачет! Боже мой!"
Ольга шла тихо и утирала платком слезы; но едва оботрет, являются
новые. Она стыдится, глотает их, хочет скрыть даже от деревьев и не может.
Обломов не видал никогда слез Ольги; он не ожидал их, и они будто обожгли
его, но так, что ему от того было не горячо, а тепло.
Он быстро пошел за ней.
- Ольга, Ольга! - нежно говорил он, следуя за ней.
Она вздрогнула, оглянулась, поглядела на него с удивлением, потом
отвернулась и пошла дальше.
Он пошел рядом с ней.
- Вы плачете? - сказал он.
У ней слезы полились сильнее. Она уже не могла удержать их и прижала
платок к лицу, разразилась рыданием и села на первую скамью.
|
