 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 59 из 112
|
 |
Но ему не хотелось уже утверждать ее в этой мысли, и он молчал,
покачивая одной рукой акацию.
- Нет, любят только однажды! - повторил он, как школьник, заученную
фразу.
- Вот видите: и я верю в это, - добавила она. - Если же это не так,
то, может быть, и я разлюблю вас, может быть, мне будет больно от ошибки, и
вам тоже; может быть, мы расстанемся!.. Любить два, три раза... нет, нет...
Я не хочу верить этому!
Он вздохнул. Это может быть ворочало у него душу, и он задумчиво
плелся за ней. Но ему с каждым шагом становилось легче; выдуманная им ночью
ошибка было такое отдаленное будущее... "Ведь это не одна любовь, ведь вся
жизнь такова... - вдруг пришло ему в голову, - и если отталкивать всякий
случай, как ошибку, когда же будет - не ошибка? Что же я? Как будто
ослеп..."
- Ольга, - сказал он, едва касаясь двумя пальцами ее талии (она
остановилась), - вы умнее меня.
Она потрясла головой:
- Нет, проще и смелее. Чего вы боитесь? Ужели вы не шутя думаете, что
можно разлюбить? - с гордою уверенностью спросила она.
- Теперь и я не боюсь! - бодро сказал он. - С вами не страшна судьба!
- Эти слова я недавно где-то читала... у Сю, кажется, - вдруг
возразила она с иронией, обернувшись к нему, - только их там говорит
женщина мужчине...
У Обломова краска бросилась в лицо.
- Ольга! Пусть будет все по-вчерашнему, - умолял он, - я не буду
бояться ошибок.
Она молчала.
- Да? - робко спрашивал он.
Она молчала.
- Ну, если не хотите сказать, дайте знак какой-нибудь... ветку
сирени...
- Сирени... отошли, пропали! - отвечала она. - Вон, видите, какие
остались: поблеклые!
- Отошли, поблекли! - повторил он, глядя на сирени. - И письмо отошло!
- вдруг сказал он.
Она потрясла отрицательно головой. Он шел за ней и рассуждал про себя
о письме, о вчерашнем счастье, о поблекшей сирени.
"В самом деле, сирени вянут! - думал он. - Зачем это письмо? К чему я
не спал всю ночь, писал утром? Вот теперь как стало на душе опять
покойно... (он зевнул)... ужасно спать хочется. А если б письма не было, и
ничего б этого не было: она бы не плакала, было бы все по-вчерашнему; тихо
сидели бы мы тут же, в аллее, глядели друг на друга, говорили о счастье. И
сегодня бы так же, и завтра..." Он зевнул во весь рот.
Далее ему вдруг пришло в голову, что бы было, если б письмо это
достигло цели, если б она разделила его мысль, испугалась, как он, ошибок и
будущих отдаленных гроз, если б послушала его так называемой опытности,
благоразумия и согласилась расстаться, забыть друг друга?
Боже сохрани! Проститься, уехать в город, на новую квартиру!
Потянулась бы за этим длинная ночь, скучное завтра, невыносимое послезавтра
и ряд дней все бледнее, бледнее...
Как это можно? Да это смерть! А ведь было бы так! Он бы заболел. Он и
не хотел разлуки, он бы не перенес ее, пришел бы умолять видеться. "Зачем
же я писал письмо?" - спросил он себя.
- Ольга Сергеевна! - сказал он.
- Что вам?
- Ко всем моим признаниям я должен прибавить еще одно...
- Какое?
- Ведь письмо-то было вовсе не нужно...
- Неправда, оно было необходимо, - решила она.
Она оглянулась и засмеялась, увидя лицо, какое он сделал, как у него
прошел вдруг сон, как растворились глаза от изумления.
- Необходимо? - повторил он медленно, вперяя удивленный взгляд в ее
спину. Но там были только две кисти мантильи.
Что же значат эти слезы, упреки? Ужели хитрость? Но Ольга не хитра:
это он ясно видел.
Хитрят и прибавляются хитростью только более или менее ограниченные
женщины. Они, за недостатком прямого ума, двигают пружинами ежедневной
мелкой жизни посредством хитрости, плетут, как кружево, свою домашнюю
политику, не замечая, как вокруг их располагаются главные линии жизни, куда
они направятся и где сойдутся.
Хитрость - все равно что мелкая монета, на которую не купишь многого.
Как мелкой монетой можно прожить час, два, так хитростью можно там прикрыть
что-нибудь, тут обмануть, переиначить, а ее не хватит обозреть далекий
горизонт, свести начало и конец крупного, главного события.
Хитрость близорука: хорошо видит только под носом, а не вдаль и оттого
часто сама попадается в ту же ловушку, которую расставила другим.
Ольга просто умна: вот хоть сегодняшний вопрос, как легко и ясно
разрешила она, да и всякий! Она тотчас видит прямой смысл события и
подходит к нему по прямой дороге.
А хитрость - как мышь: обежит вокруг, прячется... Да и характер у
Ольги не такой. Что же это такое? Что еще за новость?
- Почему же письмо необходимо? - спросил он.
- Почему? - повторила она и быстро обернулась к нему с веселым лицом,
наслаждаясь тем, что на каждом шагу умеет ставить его в тупик. - А потому,
- с расстановкой начала потом, - что вы не спали ночь, писали все для меня;
я тоже эгоистка! Это, во-первых...
- За что ж вы упрекали меня сейчас, если сами соглашаетесь теперь со
мной? - перебил Обломов.
- За то, что вы выдумали мучения. Я не выдумывала их, они случились, и
я наслаждаюсь тем, что уж прошли, а вы готовили их и наслаждались заранее.
Вы - злой! за это я вас и упрекала. Потом... в письме вашем играют мысль,
чувство... вы жили эту ночь и утро не по-своему, а как хотел, чтобы вы
жили, ваш друг и я, - это во-вторых; наконец, в-третьих...
Она подошла к нему так близко, что кровь бросилась ему в сердце и в
голову; он начал дышать тяжело, с волнением. А она смотрит ему прямо в
глаза.
- В-третьих, потому, что в письме этом, как в зеркале, видна ваша
нежность, ваша осторожность, забота обо мне, боязнь за мое счастье, ваша
чистая совесть.. все, что указал мне в вас Андрей Иванович и что я
полюбила, за что забываю вашу лень... апатию... Вы высказались там
невольно: вы не эгоист, Илья Ильич, вы написали совсем не для того, чтоб
расстаться, - этого вы не хотели, а потому, что боялись обмануть меня...
это говорила честность, иначе бы письмо оскорбило меня и я не заплакала бы
- от гордости! Видите, я знаю, за что люблю вас, и не боюсь ошибки: я в вас
не ошибаюсь...
Она показалась Обломову в блеске, в сиянии, когда говорила это. Глаза
у ней сияли таким торжеством любви, сознанием своей силы; на щеках рдели
два розовые пятна. И он, он был причиной этого! Движением своего честного
сердца он бросил ей в душу этот огонь, эту игру, этот блеск.
- Ольга!.. Вы... лучше всех женщин, вы первая женщина в мире! - сказал
он в восторге и, не помня себя, простер руки, наклонился к ней.
- Ради бога... один поцелуй, в залог невыразимого счастья, - прошептал
он, как в бреду.
Она мгновенно подалась на шаг назад; торжественное сияние, краски
слетели с лица; кроткие глаза заблистали грозой.
- Никогда! Никогда! Не подходите! - с испугом, почти с ужасом сказала
она, вытянув обе руки и зонтик между ним и собой, и остановилась как
вкопанная, окаменелая, не дыша, в грозной позе, с грозным взглядом,
вполуоборот.
Он вдруг присмирел: перед ним не кроткая Ольга, а оскорбленная богиня
гордости и гнева, с сжатыми губами, с молнией в глазах.
- Простите!.. - бормотал он, смущенный, уничтоженный.
Она медленно обернулась и пошла, косясь боязливо через плечо, что он.
А он ничего: идет тихо, будто волочит хвост, как собака, на которую
топнули.
Она было прибавила шагу, но, увидя лицо его, подавила улыбку и пошла
покойнее, только вздрагивала по временам. Розовое пятно появлялось то на
одной щеке, то на другой.
По мере того как она шла, лицо ее прояснялось, дыхание становилось
реже и покойнее, и она опять пошла ровным шагом. Она видела, как свято ее
"никогда" для Обломова, и порыв гнева мало-помалу утихал и уступал место
сожалению. Она шла тише, тише...
Ей хотелось смягчить свою вспышку; она придумывала предлог заговорить.
"Все изгадил! Вот настоящая ошибка! "Никогда!" Боже! Сирени поблекли,
- думал он, глядя на висящие сирени, - вчера поблекло, письмо тоже
поблекло, и этот миг, лучший в моей жизни, когда женщина в первый раз
сказала мне, как голос с неба, что есть во мне хорошего, и он поблек!.."
Он посмотрел на Ольгу - она стоит и ждет его, потупив глаза.
- Дайте мне письмо!.. - тихо сказала она.
- Оно поблекло! - печально ответил он, подавая письмо.
Она опять близко подвинулась к нему и наклонила еще голову; веки были
опущены совсем... Она почти дрожала. Он отдал письмо: она не поднимала
головы, не отходила.
|
