 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 60 из 112
|
 |
- Вы меня испугали, - мягко прибавила она.
- Простите, Ольга, - бормотал он.
Она молчала.
- Это грозное "никогда!.." - сказал он печально и вздохнул.
- Поблекнет! - чуть слышно прошептала она, краснея. Она бросила на
него стыдливый, ласковый взгляд, взяла обе его руки, крепко сжала в своих,
потом приложила их к своему сердцу.
- Слышите, как бьется! - сказала она. - Вы испугали меня! Пустите!
И, не взглянув на него, обернулась и побежала по дорожке, подняв
спереди немного платье.
- Куда вы так? - говорил он. - Я устал, не могу за вами.
- Оставьте меня. Я бегу петь, петь, петь!.. - твердила она с пылающим
лицом. - Мне теснит грудь, мне почти больно!
Он остался на месте и долго смотрел ей вслед, как улетающему ангелу.
"Ужель и этот миг поблекнет?" - почти печально думал он, и сам не
чувствовал, идет ли он, стоит ли на месте.
"Сирени отошли, - опять думал он, - вчера отошло, и ночь с призраками,
с удушьем тоже отошла... Да! и этот миг отойдет, как сирени! Но когда
отходила сегодняшняя ночь, в это время уже расцветало нынешнее утро..."
- Что ж это такое? - вслух сказал он в забывчивости. - И - любовь
тоже... любовь? А я думал, что она, как знойный полдень, повиснет над
любящимися и ничто не двинется и не дохнет в ее атмосфере: и в любви нет
покоя, и она движется все куда-то вперед, вперед... "как вся жизнь",
говорит Штольц. И не родился еще Иисус Навин, который бы сказал ей: "Стой и
не движись!" Что ж будет завтра? - тревожно спросил он себя и задумчиво,
лениво пошел домой.
Проходя мимо окон Ольги, он слышал, как стесненная грудь ее
облегчалась в звуках Шуберта, как будто рыдала от счастья.
Боже мой! Как хорошо жить на свете!
XI
Обломов дома нашел еще письмо от Штольца, которое начиналось и
кончалось словами: "Теперь или никогда!", потом было исполнено упреков в
неподвижности, потом приглашение приехать непременно в Швейцарию, куда
собирался Штольц, и, наконец, в Италию.
Если же не это, так он звал Обломова в деревню, поверить свои дела,
встряхнуть запущенную жизнь мужиков, поверить и определить свой доход и при
себе распорядиться постройкой нового дома.
"Помни наш уговор: теперь или никогда", - заключил он.
- Теперь, теперь, теперь! - повторил Обломов. - Андрей не знает, какая
поэма разыгрывается в моей жизни. Какие ему еще дела? Разве я могу
когда-нибудь и чем-нибудь быть так занят? Попробовал бы он! Вот почитаешь о
французах, об англичанах: будто они все работают, будто все дело на уме!
Ездят себе по всей Европе, иные даже в Азию и в Африку, так, без всякого
дела: кто рисовать альбом или древности откапывать, кто стрелять львов или
змей ловить. Не то, так дома сидят в благородной праздности; завтракают,
обедают с приятелями, с женщинами - вот и все дело! Что ж я за каторжник?
Андрей только выдумал: "Работай да работай, как лошадь!" К чему? Я сыт,
одет. Однако Ольга опять спрашивала, намерен ли я съездить в Обломовку...
Он бросился писать, соображать, ездил даже к архитектору. Вскоре на
маленьком столике у него расположен был план дома, сада. Дом семейный,
просторный, с двумя балконами.
"Тут я, тут Ольга, тут спальня, детская... - улыбаясь, думал он. - Но
мужики, мужики... - И улыбка слетала, забота морщила ему лоб. - Сосед
пишет, входит в подробности, говорит о запашке, об умолоте... Экая скука!
Да еще предлагает на общий счет проложить дорогу в большое торговое село, с
мостом через речку, просит три тысячи денег, хочет, чтоб я заложил
Обломовку... А почем я знаю, нужно ли это?.. Выйдет ли толк? Не обманывает
ли он?.. Положим, он честный человек: Штольц его знает, да ведь он тоже
может обмануться, а я деньги-то ухну! Три тысячи - такую кучу! Где их
взять? Нет, страшно! Еще пишет, чтоб выселить некоторых мужиков на пустошь,
и требует поскорей ответа - все поскорей. Он берется выслать все документы
для заклада имения в совет. "Пришли я ему доверенность, в палату ступай
засвидетельствовать" - вона чего захотел! А я и не знаю, где палата, как
двери-то отворяются туда".
Обломов другую неделю не отвечает ему, между тем даже и Ольга
спрашивает, был ли он в палате. Недавно Штольц также прислал письмо и к
нему и к ней, спрашивает: "Что он делает?"
Впрочем, Ольга могла только поверхностно наблюдать за деятельностью
своего друга, и то в доступной ей сфере. Весело ли он смотрит, охотно ли
ездит всюду, является ли в условный час в рощу, насколько занимает его
городская новость, общий разговор. Всего ревнивее следит она, не выпускает
ли он из вида главную цель жизни. Если она и спросила его о палате, так
затем только, чтоб отвечать что-нибудь Штольцу о делах его друга.
Лето в самом разгаре; июль проходит; погода отличная. С Ольгой Обломов
почти не расстается. В ясный день он в парке, в жаркий полдень теряется с
ней в роще, между сосен, сидит у ее ног, читает ей; она уже вышивает другой
лоскуток канвы - для него. И у них царствует жаркое лето: набегают иногда
облака и проходят.
Если ему и снятся тяжелые сны и стучатся в сердце сомнения, Ольга, как
ангел, стоит на страже; она взглянет ему своими светлыми глазами в лицо,
добудет, что у него на сердце, - и все опять тихо, и опять чувство течет
плавно, как река, с отражением новых узоров неба.
Взгляд Ольги на жизнь, на любовь, на все сделался еще яснее,
определеннее. Она увереннее прежнего глядит около себя, не смущается
будущим; в ней развернулись новые стороны ума, новые черты характера. Он
проявляется то поэтически разнообразно, глубоко, то правильно, ясно,
постепенно и естественно...
У ней есть какое-то упорство, которое не только пересиливает все грозы
судьбы, но даже лень и апатию Обломова. Если у ней явится какое-нибудь
намерение, так дело и закипит. Только и слышишь об этом. Если и не слышишь,
то видишь, что у ней на уме все одно, что она не забудет, не отстанет, не
растеряется, все сообразит и добьется, чего искала.
Он не мог понять, откуда у ней является эта сила, этот такт - знать и
уметь, как и что делать, какое бы событие ни явилось.
"Это оттого, - думал он, - что у ней одна бровь никогда не лежит
прямо, а все немного поднявшись, и над ней такая тоненькая, чуть заметная
складка... Там, в этой складке, гнездится у ней упорство".
Какое покойное, светлое выражение ни ляжет ей на лицо, а эта складка
не разглаживается и бровь не ложится ровно. Но внешней силы, резких приемов
и наклонностей у ней нет. Настойчивость в намерениях и упорство ни на шаг
не увлекают ее из женской сферы.
Она не хочет быть львицей, обдать резкой речью неловкого поклонника,
изумить быстротою ума всю гостиную, чтоб кто-нибудь из угла закричал:
"браво! браво!"
В ней даже есть робость, свойственная многим женщинам: она, правда, не
задрожит, увидя мышонка, не упадет в обморок от падения стула, но побоится
пойти подальше от дома, своротит, завидя мужика, который ей покажется
подозрительным, закроет на ночь окно, чтоб воры не влезли, - все по-женски.
Потом, она так доступна чувству сострадания, жалости! У ней не трудно
вызвать слезы; к сердцу ее доступ легок. В любви она так нежна; во всех
отношениях ко всем столько мягкости, ласкового внимания - словом, она
женщина!
Иногда речь ее и сверкнет искрой сарказма, но там блещет такая грация,
такой кроткий, милый ум, что всякий с радостью подставит лоб!
Зато она не боится сквозного ветра, ходит легко одетая в сумерки - ей
ничего! В ней играет здоровье; кушает она с аппетитом; у ней есть любимые
блюда; она знает, как и готовить их.
Да это вс° знают многие, но многие не знают, что делать в том или
другом случае, а если и знают, то только заученное, слышанное, и не знают,
почему так, а не иначе делают они, сошлются сейчас на авторитет тетки,
кузины...
Многие даже не знают сами, чего им хотеть, а если и решатся на это, то
вяло, так что, пожалуй, надо, пожалуй, и не надо. Это, должно быть, оттого,
что у них брови лежат ровно, дугой, прощипаны пальцами и нет складки на
лбу.
Между Обломовым и Ольгой установились тайные, невидимые для других
отношения: всякий взгляд, каждое незначительное слово, сказанное при
других, имело для них свой смысл. Они видели во всем намек на любовь.
И Ольга вспыхнет иногда при всей уверенности в себе, когда за столом
расскажут историю чьей-нибудь любви, похожей на ее историю; а как все
истории о любви сходны между собой, то ей часто приходилось краснеть.
И Обломов при намеке на это вдруг схватит в смущении за чаем такую
кучу сухарей, что кто-нибудь непременно засмеется.
Они стали чутки и осторожны. Иногда Ольга не скажет тетке, что видела
Обломова, и он дома объявит, что едет в город, а сам уйдет в парк.
Однакож, как ни ясен был ум Ольги, как ни сознательно смотрела она
вокруг, как ни была свежа, здорова, но у нее стали являться какие-то новые,
болезненные симптомы. Ею по временам овладевало беспокойство, над которым
она задумывалась и не знала, как растолковать его себе.
Иногда, идучи в жаркий полдень под руку с Обломовым, она лениво
обопрется на плечо его и идет машинально, в каком-то изнеможении, молчит
упорно. Бодрость пропадает в ней; взгляд утомленный, без живости, делается
неподвижен, устремляется куда-нибудь на одну точку, и ей лень обратить его
на другой предмет.
Ей становится тяжело, что-то давит грудь, беспокоит. Она снимает
мантилью, косынку с плеч, но и это не помогает - все давит, все теснит. Она
бы легла под дерево и пролежала так целые часы.
Обломов теряется, машет веткой ей в лицо, но она нетерпеливым знаком
устранит его заботы и мается.
Потом вдруг вздохнет, оглянется вокруг себя сознательно, поглядит на
него, пожмет руку, улыбнется, и опять явится бодрость, смех, и она уже
владеет собой.
|
