 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 63 из 112
|
 |
- Ах, - сказал он. - Если б можно было поменьше думать!
- А я-то! - задумчиво говорила она. - Я уж и забыла, как живут иначе.
Когда ты на той неделе надулся и не был два дня - помнишь, рассердился! - я
вдруг переменилась, стала злая. Бранюсь с Катей, как ты с Захаром; вижу,
как она потихоньку плачет, и мне вовсе не жаль ее. Не отвечаю ma tante, не
слышу, что она говорит, ничего не делаю, никуда не хочу. А только ты
пришел, вдруг совсем другая стала. Кате подарила лиловое платье.
- Это любовь! - патетически произнес он.
- Что? Лиловое платье?
- Все! я узнаю из твоих слов себя: и мне без тебя нет дня и жизни,
ночью снятся все какие-то цветущие долины. Увижу тебя - я добр, деятелен;
нет - скучно; лень, хочется лечь и ни о чем не думать... Люби, не стыдись
своей любви...
Вдруг он замолчал. "Что это я говорю? ведь я не за тем пришел!" -
подумал он и стал откашливаться; нахмурил было брови.
- А если я вдруг умру? - спросила она.
- Какая мысль! - небрежно сказал он.
- Да, - говорила она, - я простужусь, сделается горячка; ты придешь
сюда - меня нет, пойдешь к нам - скажут: больна; завтра то же; ставни у
меня закрыты; доктор качает головой; Катя выйдет к тебе в слезах, на
цыпочках и шепчет: больна, умирает...
- Ах!.. - вдруг сказал Обломов.
Она засмеялась.
- Что с тобой будет тогда? - спросила она, глядя ему в лицо.
- Что? С ума сойду или застрелюсь, а ты вдруг выздоровеешь!
- Нет, нет, перестань! - говорила она боязливо. - До чего мы
договорились! Только ты не приходи ко мне мертвый: я боюсь покойников...
Он засмеялся, и она тоже.
- Боже мой, какие мы дети! - сказала она, отрезвляясь от этой
болтовни.
Он опять откашлянулся.
- Послушай... я хотел сказать.
- Что? - спросила она, живо обернувшись к нему.
Он боязливо молчал.
- Ну, говори же, - спрашивала она, слегка дергая его за рукав.
- Ничего, так... - проговорил он оробев.
- Нет, у тебя что-то есть на уме?
Он молчал.
- Если что-нибудь страшное, так лучше не говори, - сказала она. - Нет,
скажи! - вдруг прибавила опять.
- Да ничего нет, вздор.
- Нет, нет, что-то есть, говори! - приставала она, крепко держа за оба
борта сюртука, и держала так близко, что ему надо было ворочать лицо то
вправо, то влево, чтоб не поцеловать ее.
Он бы не ворочал, но у него в ушах гремело ее грозное "никогда".
- Скажи же!.. - приставала она.
- Не могу, не нужно... - отговаривался он.
- Как же ты проповедовал, что "доверенность есть основа взаимного
счастья", что "не должно быть ни одного изгиба в сердце, где бы не читал
глаз друга". Чьи это слова?
- Я хотел только сказать, - начал он медленно, - что я так люблю тебя,
так люблю, что если б...
Он медлил.
- Ну? - нетерпеливо спросила она.
- Что, если б ты полюбила теперь другого и он был бы способнее сделать
тебя счастливой, я бы... молча проглотил свое горе и уступил ему место.
Она вдруг выпустила из рук его сюртук.
- Зачем? - с удивлением спросила она. - Я не понимаю этого. Я не
уступила бы тебя никому; я не хочу, чтоб ты был счастлив с другой. Это
что-то мудрено, я не понимаю.
Взгляд ее задумчиво блуждал по деревьям.
- Значит, ты не любишь меня? - спросила она потом.
- Напротив, я люблю тебя до самоотвержения, если готов жертвовать
собой.
- Да зачем? Кто тебя просит?
- Я говорю в таком случае, если б ты полюбила другого.
- Другого! Ты с ума сошел? Зачем, если люблю тебя? Разве ты полюбишь
другую?
- Что ты слушаешь меня? Я бог знает что говорю, а ты веришь! Я не то и
сказать-то хотел совсем.
- Что ж ты хотел сказать?
- Я хотел сказать, что виноват перед тобой, давно виноват.
- В чем? Как? - спрашивала она. - Не любишь? Пошутил, может быть?
Говори скорей!
- Нет, нет, все не то! - говорил он с тоской. - Вот видишь ли что... -
нерешительно начал он, - мы видимся с тобой... тихонько.
- Тихонько? Отчего тихонько? Я почти всякий раз говорю ma tante, что
видела тебя.
- Ужель всякий раз? - с беспокойством спросил он.
- Что ж тут дурного?
- Я виноват: мне давно бы следовало сказать тебе, что это... не
делается.
- Ты говорил, - сказала она.
- Говорил? А! Ведь в самом деле я... намекал. Так, значит, я сделал
свое дело.
Он ободрился и рад был, что Ольга так легко снимала с него бремя
ответственности.
- Еще что? - спросила она.
- Еще... - да только, - ответил он.
- Неправда, - положительно заметила Ольга, - есть что-то; ты не все
сказал.
- Да я думал... - начал он, желая дать небрежный тон словам, - что...
Он остановился; она ждала.
- Что нам надо видеться реже... - Он робко взглянул на нее.
Она молчала.
- Почему? - спросила она потом, подумав.
- Меня грызет змея: это - совесть... Мы так долго остаемся наедине: я
волнуюсь, сердце замирает у меня; ты тоже непокойна... я боюсь... - с
трудом договорил он.
- Чего?
- Ты молода и не знаешь всех опасностей, Ольга. Иногда человек не
властен в себе; в него вселяется какая-то адская сила, на сердце падает
мрак, а в глазах блещут молнии. Ясность ума меркнет: уважение к чистоте, к
невинности - все уносит вихрь; человек не помнит себя; на него дышит
страсть; он перестает владеть собой - и тогда под ногами открывается
бездна.
Он даже вздрогнул.
- Ну, что ж? Пусть открывается! - сказала она, глядя на него во все
глаза.
Он молчал; дальше или нечего, или не нужно было говорить.
Она глядела на него долго, как будто читала в складках на лбу, как в
писаных строках, и сама вспоминала каждое его слово, взгляд, мысленно
пробегала всю историю своей любви, дошла до темного вечера в саду и вдруг
покраснела.
- Ты все глупости говоришь! - скороговоркой заметила она, глядя в
сторону. - Никаких я молний не видела у тебя в глазах... ты смотришь на
меня большею частью, как... моя няня Кузьминична! - прибавила она и
засмеялась.
- Ты шутишь, Ольга, а я не шутя говорю... и не все еще сказал.
- Что еще? - спросила она. - Какая там бездна?
Он вздохнул.
- А то, что не надо нам видеться... наедине...
- Почему?
- Нехорошо...
|
