 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 67 из 112
|
 |
Но женитьба, свадьба - все-таки это поэзия жизни, это готовый,
распустившийся цветок. Он представил себе, как он ведет Ольгу к алтарю: она
- с померанцевой веткой на голове, с длинным покрывалом. В толпе шепот
удивления. Она стыдливо, с тихо волнующейся грудью, с своей горделиво и
грациозно наклоненной головой, подает ему руку и не знает, как ей глядеть
на всех. То улыбка блеснет у ней, то слезы явятся, то складка над бровью
заиграет какою-то мыслью.
Дома, когда гости уедут, она, еще в пышном наряде, бросается ему на
грудь, как сегодня...
"Нет, побегу к Ольге, не могу думать и чувствовать один, - мечтал он.
- Расскажу всем, целому свету... нет, сначала тетке, потом барону, напишу к
Штольцу - вот изумится-то! Потом скажу Захару: он поклонится в ноги и
завопит от радости, дам ему двадцать пять рублей. Придет Анисья, будет руку
ловить целовать: ей дам десять рублей; потом... потом, от радости, закричу
на весь мир, так закричу, что мир скажет: "Обломов счастлив. Обломов
женится!" Теперь побегу к Ольге: там ждет меня продолжительный шепот,
таинственный уговор слить две жизни в одну!.."
Он побежал к Ольге. Она с улыбкой выслушала его мечты; но только он
вскочил, чтоб бежать объявить тетке, у ней так сжались брови, что он
струсил.
- Никому ни слова! - сказала она, приложив палец к губам и грозя ему,
чтоб он тише говорил, чтоб тетка не услыхала из другой комнаты. - Еще не
пора!
- Когда же пора, если между нами все решено? - нетерпеливо спросил он.
- Что ж теперь делать? С чего начать? - спрашивал он. - Не сидеть же сложа
руки. Начинается обязанность, серьезная жизнь...
- Да, начинается, - повторила она, глядя на него пристально.
- Ну, вот я и хотел сделать первый шаг, идти к тетке...
- Это последний шаг.
- Какой же первый?
- Первый... идти в палату: ведь надо какую-то бумагу писать?
- Да... я завтра...
- Отчего ж не сегодня?
- Сегодня... сегодня такой день, и уйти от тебя, Ольга!
- Ну хорошо, завтра. А потом?
- Потом - сказать тетке, написать к Штольцу.
- Нет, потом ехать в Обломовку... Ведь Андрей Иванович писал, что надо
делать в деревне: я не знаю, какие там у вас дела, постройка, что ли? -
спросила она, глядя ему в лицо.
- Боже мой! - говорил Обломов. - Да если слушать Штольца, так ведь до
тетки век дело не дойдет! Он говорит, что надо начать строить дом, потом
дорогу, школы заводить... Этого всего в целый век не переделаешь. Мы,
Ольга, вместе поедем, и тогда...
- А куда мы приедем? Есть там дом?
- Нет: старый плох; крыльцо совсем, я думаю, расшаталось.
- Куда ж мы приедем? - спросила она.
- Надо здесь квартиру приискать.
- Для этого тоже надо ехать в город, - заметила она, - это второй
шаг...
- Потом... - начал он.
- Да ты прежде шагни два раза, а там...
"Что ж это такое? - печально думал Обломов. - Ни продолжительного
шепота, ни таинственного уговора слить обе жизни в одну! Все как-то иначе,
по-другому. Какая странная эта Ольга! Она не останавливается на одном
месте, не задумывается сладко над поэтической минутой, как будто у ней
вовсе нет мечты, нет потребности утонуть в раздумье! Сейчас и поезжай в
палату, на квартиру - точно Андрей! Что это все они как будто сговорились
торопиться жить!"
На другой день он, с листом гербовой бумаги, отправился в город,
сначала в палату, и ехал нехотя, зевая и глядя по сторонам. Он не знал
хорошенько, где палата, и заехал к Ивану Герасимычу спросить, в каком
департаменте нужно засвидетельствовать.
Тот обрадовался Обломову и без завтрака не хотел отпустить. Потом
послал еще за приятелем, чтоб допроситься от него, как это делается, потому
что сам давно отстал от дел.
Завтрак и совещание кончились в три часа, в палату идти было поздно, а
завтра оказалась суббота - присутствия нет, пришлось отложить до
понедельника.
Обломов отправился на Выборгскую сторону, на новую свою квартиру.
Долго он ездил между длинными заборами по переулкам. Наконец отыскал
будочника; тот сказал, что это в другом квартале, рядом, вот по этой улице
- и он показал еще улицу без домов, с заборами, с травой и с засохшими
колеями из грязи.
Опять поехал Обломов, любуясь на крапиву у заборов и на выглядывавшую
из-за заборов рябину. Наконец будочник указал на старый домик на дворе,
прибавив: "Вот этот самый".
"Дом вдовы коллежского секретаря Пшеницына", - прочитал Обломов на
воротах и велел въехать на двор.
Двор величиной был с комнату, так что коляска стукнула дышлом в угол и
распугала кучу кур, которые с кудахтаньем бросились стремительно, иные даже
в л°т, в разные стороны; да большая черная собака начала рваться на цепи
направо и налево, с отчаянным лаем, стараясь достать за морды лошадей.
Обломов сидел в коляске наравне с окнами и затруднялся выйти. В окнах,
уставленных резедой, бархатцами и ноготками, засуетились головы. Обломов
кое-как вылез из коляски; собака пуще заливалась лаем.
Он вошел на крыльцо и столкнулся с сморщенной старухой, в сарафане, с
заткнутым за пояс подолом:
- Вам кого? - спросила она.
- Хозяйку дома, госпожу Пшеницыну.
Старуха потупила с недоумением голову.
- Не Ивана ли Матвеича вам надо? - спросила она. - Его нет дома; он
еще из должности не приходил.
- Мне нужно хозяйку, - сказал Обломов.
Между тем в доме суматоха продолжалась. То из одного, то из другого
окна выглянет голова; сзади старухи дверь отворялась немного и затворялась;
оттуда выглядывали разные лица.
Обломов обернулся: на дворе двое детей, мальчик и девочка, смотрят на
него с любопытством.
Откуда-то появился сонный мужик в тулупе и, загораживая рукой глаза от
солнца, лениво смотрел на Обломова и на коляску.
Собака все лаяла густо и отрывисто, и, только Обломов пошевелится или
лошадь стукнет копытом, начиналось скаканье на цепи и непрерывный лай.
Через забор, направо, Обломов видел бесконечный огород с капустой,
налево, через забор, видно было несколько деревьев и зеленая деревянная
беседка.
- Вам Агафью Матвеевну надо? - спросила старуха. - Зачем?
- Скажи хозяйке дома, - говорил Обломов, - что я хочу с ней видеться:
я нанял здесь квартиру...
- Вы, стало быть, новый жилец, знакомый Михея Андреича? Вот погодите,
я скажу.
Она отворила дверь, и от двери отскочило несколько голов и бросилось
бегом в комнаты. Он успел увидеть какую-то женщину, с голой шеей и локтями,
без чепца, белую, довольно полную, которая усмехнулась, что ее увидел
посторонний, и тоже бросилась от дверей прочь.
- Пожалуйте в комнату, - сказала старуха воротясь, ввела Обломова чрез
маленькую переднюю в довольно просторную комнату и попросила подождать. -
Хозяйка сейчас выйдет, - прибавила она.
"А собака-то все еще лает", - подумал Обломов, оглядывая комнату.
Вдруг глаза его остановились на знакомых предметах: вся комната
завалена была его добром. Столы в пыли; стулья, грудой наваленные на
кровать; тюфяки, посуда в беспорядке, шкафы.
- Что ж это? И не расставлено, не прибрано? - сказал он. - Какая
гадость!
Вдруг сзади его скрипнула дверь, и в комнату вошла та самая женщина,
которую он видел с голой шеей и локтями.
Ей было лет тридцать. Она была очень бела и полна в лице, так что
румянец, кажется, не мог пробиться сквозь щеки. Бровей у нее почти совсем
не было, а были на их местах две немного будто припухлые, лоснящиеся
полосы, с редкими светлыми волосами. Глаза серовато-простодушные, как и все
выражение лица; руки белые, но жесткие, с выступившими наружу крупными
узлами синих жил.
Платье сидело на ней в обтяжку: видно, что она не прибегала ни к
какому искусству, даже к лишней юбке, чтоб увеличить объем бедр и уменьшить
талию. От этого даже и закрытый бюст ее, когда она была без платка, мог бы
послужить живописцу или скульптору моделью крепкой, здоровой груди, не
нарушая ее скромности. Платье ее, в отношении к нарядной шали и парадному
чепцу, казалось старо и поношено.
Она не ожидала гостей, и когда Обломов пожелал ее видеть, она на
домашнее будничное платье накинула воскресную свою шаль, а голову прикрыла
чепцом. Она вошла робко и остановилась, глядя застенчиво на Обломова.
Он привстал и поклонился.
|
