 |
 |
Обломов
Автор "Иван Александрович Гончаров"
Размер 989695 Байт
Страница 69 из 112
|
 |
Обломов.
- Вот через полчаса они сами будут... - с несвойственным ей
беспокойством говорила хозяйка, стараясь как будто голосом удержать
Обломова.
- Я больше не могу ждать, - решил он, отворяя дверь.
Собака, увидя его на крыльце, залилась лаем и начала опять рваться с
цепи. Кучер, спавший опершись на локоть, начал пятить лошадей; куры опять,
в тревоге, побежали в разные стороны; в окно выглянуло несколько голов.
- Так я скажу братцу, что вы были, - в беспокойстве прибавила хозяйка,
когда Обломов уселся в коляску.
- Да, и скажите, что я, по обстоятельствам, не могу оставить квартиры
за собой и что передам ее другому или чтоб он... поискал...
- Об эту пору они всегда приходят.... - говорила она, слушая его
рассеянно. - Я скажу им, что вы хотели побывать.
- Да, на днях я заеду, - сказал Обломов.
При отчаянном лае собаки коляска выехала со двора и пошла колыхаться
по засохшим кочкам немощеного переулка.
В конце его показался какой-то одетый в поношенное пальто человек
средних лет, с большим бумажным пакетом под мышкой, с толстой палкой и в
резиновых калошах, несмотря на сухой и жаркий день.
Он шел скоро, смотрел по сторонам и ступал так, как будто хотел
продавить деревянный тротуар. Обломов оглянулся ему вслед и видел, что он
завернул в ворота к Пшеницыной.
"Вон, должно быть, и братец пришли! - заключил он. - Да чорт с ним!
Еще протолкуешь с час, а мне и есть хочется и жарко! Да и Ольга ждет
меня... До другого раза!"
- Ступай скорей! - сказал он кучеру.
"А квартиру другую посмотреть? - вдруг вспомнил он, глядя по сторонам,
на заборы. - Надо опять назад, в Морскую или в Конюшенную... До другого
раза!" - решил он.
- Пошел скорей!
III
В конце августа пошли дожди, и на дачах задымились трубы, где были
печи, а где их не было, там жители ходили с подвязанными щеками, и наконец,
мало-помалу, дачи опустели.
Обломов не казал глаз в город, и в одно утро мимо его окон повезли и
понесли мебель Ильинских. Хотя уж ему не казалось теперь подвигом переехать
с квартиры, пообедать где-нибудь мимоходом и не прилечь целый день, но он
не знал, где и на ночь приклонить голову.
Оставаться на даче одному, когда опустел парк и роща, когда закрылись
ставни окон Ольги, казалось ему решительно невозможно.
Он прошелся по ее пустым комнатам, обошел парк, сошел с горы, и сердце
теснила ему грусть.
Он велел Захару и Анисье ехать на Выборгскую сторону, где решился
оставаться до приискания новой квартиры, а сам уехал в город, отобедал
наскоро в трактире и вечер просидел у Ольги.
Но осенние вечера в городе не походили на длинные, светлые дни и
вечера в парке и роще. Здесь он уж не мог видеть ее по три раза в день;
здесь уж не прибежит к нему Катя и не пошлет он Захара с запиской за пять
верст. И вся эта летняя, цветущая поэма любви как будто остановилась, пошла
ленивее, как будто не хватило в ней содержания.
Они иногда молчали по получасу. Ольга углубится в работу, считает про
себя иглой клетки узора, а он углубится в хаос мыслей и живет впереди,
гораздо дальше настоящего момента.
Только иногда, вглядываясь пристально в нее, он вздрогнет страстно,
или она взглянет на него мимоходом и улыбнется, уловив луч нежной
покорности, безмолвного счастья в его глазах.
Три дня сряду ездил он в город к Ольге и обедал у них, под предлогом,
что у него там еще не устроено, что на этой неделе он съедет и оттого не
располагается на новой квартире, как дома.
Но на четвертый день ему уж казалось неловко прийти, и он, побродив
около дома Ильинских, со вздохом поехал домой.
На пятый день они не обедали дома.
На шестой Ольга сказала ему, чтоб он пришел в такой-то магазин, что
она будет там, а потом он может проводить ее до дома пешком, а экипаж будет
ехать сзади.
Все это было неловко; попадались ему и ей знакомые, кланялись,
некоторые останавливались поговорить.
- Ах ты, боже мой, какая мука! - говорил он весь в поту от страха и
неловкого положения.
Тетка тоже глядит на него своими томными большими глазами и задумчиво
нюхает свой спирт, будто у нее от него болит голова. А ездить ему какая
даль! Едешь, едешь с Выборгской стороны да вечером назад - три часа!
- Скажем тетке, - настаивал Обломов, - тогда я могу оставаться у вас с
утра, и никто не будет говорить...
- А ты в палате был? - спросила Ольга.
Обломова так и подмывало сказать: "был и все сделал", да он знает, что
Ольга взглянет на него так пристально, что прочтет сейчас ложь на лице. Он
вздохнул в ответ.
- Ах, если б ты знала, как это трудно! - говорил он.
- А говорил с братом хозяйки? Приискал квартиру? - спросила она потом,
не поднимая глаз.
- Его никогда утром дома нет, а вечером я все здесь, - сказал Обломов,
обрадовавшись, что есть достаточная отговорка.
Теперь Ольга вздохнула, но не сказала ничего.
- Завтра непременно поговорю с хозяйским братом, - успокаивал ее
Обломов, - завтра воскресенье, он в присутствие не пойдет.
- Пока это все не устроится, - сказала задумчиво Ольга, - говорить ma
tante нельзя и видеться надо реже...
- Да, да... правда, - струсив, прибавил Обломов.
- Ты обедай у нас в воскресенье, в наш день, а потом хоть в среду,
один, - решила она. - А потом мы можем видеться в театре: ты будешь знать,
когда мы едем, и тоже поезжай.
- Да, это правда, - говорил он, обрадованный, что она попечение о
порядке свиданий взяла на себя.
- Если ж выдастся хороший день, - заключила она, - я поеду в Летний
сад гулять, и ты можешь прийти туда; это напомнит нам парк... парк! -
повторила она с чувством.
Он молча поцеловал у ней руку и простился с ней до воскресенья. Она
уныло проводила его глазами, потом села за фортепьяно и вся погрузилась в
звуки. Сердце у ней о чем-то плакало, плакали и звуки. Хотела петь - не
поется!
На другой день Обломов встал и надел свой дикий сюртучок, что носил на
даче. С халатом он простился давно и велел его спрятать в шкаф.
Захар, по обыкновению, колебля подносом, неловко подходил к столу с
кофе и кренделями. Сзади Захара, по обыкновению, высовывалась до половины
из двери Анисья, приглядывая, донесет ли Захар чашки до стола, и тотчас,
без шума, пряталась, если Захар ставил поднос благополучно на стол, или
стремительно подскакивала к нему, если с подноса падала одна вещь, чтоб
удержать остальные. Причем Захар разразится бранью сначала на вещи, потом
на жену и замахнется локтем ей в грудь.
- Какой славный кофе! Кто это варит? - спросил Обломов.
- Сама хозяйка, - сказал Захар, - шестой день все она. "Вы, говорит,
много цикорию кладете да не довариваете. Дайте-ко я!"
- Славный, - повторил Обломов, наливая другую чашку. - Поблагодари ее.
- Вон она сама, - говорил Захар, указывая на полуотворенную дверь
боковой комнаты. - Это у них буфет, что ли; она тут и работает, тут у них
чай, сахар, кофе лежит и посуда.
Обломову видна была только спина хозяйки, затылок и часть белой шеи да
голые локти.
- Что это она там локтями-то так живо ворочает? - спросил Обломов.
- Кто ее знает! Кружева, что ли, гладит.
Обломов следил, как ворочались локти, как спина нагибалась и
выпрямлялась опять.
Внизу, когда она нагибалась, видны были чистая юбка, чистые чулки и
круглые, полные ноги.
"Чиновница, а локти хоть бы графине какой-нибудь; еще с ямочками!" -
подумал Обломов.
В полдень Захар пришел спросить, не угодно ли попробовать их пирога:
хозяйка велела предложить.
- Сегодня воскресенье, у них пирог пекут!
- Ну, уж, я думаю, хорош пирог! - небрежно сказал Обломов. - С луком
да с морковью...
- Пирог не хуже наших обломовских, - заметил Захар, - с цыплятами и с
свежими грибами.
- Ах, это хорошо должно быть: принеси! Кто ж у них печет? Это грязная
баба-то?
- Куда ей! - с презрением сказал Захар. - Кабы не хозяйка, так она и
|
