Обломов Автор "Иван Александрович Гончаров" Размер 989695 Байт Страница 7 из 112

голову никому не приходит.

     В службе у него нет особенного постоянного занятия, потому что никак
не могли заметить сослуживцы и начальники, что он делает хуже, что лучше,
так, чтоб можно было определить, к чему он именно способен. Если дадут
сделать и то и другое, он так сделает, что начальник всегда затрудняется,
как отозваться о его труде; посмотрит, посмотрит, почитает, почитает, да и
скажет только: "Оставьте, я после посмотрю... да, оно почти так, как
нужно".

     Никогда не поймаешь на лице его следа заботы, мечты, что бы
показывало, что он в эту минуту беседует сам с собою, или никогда тоже не
увидишь, чтоб он устремил пытливый взгляд на какой-нибудь внешний предмет,
который бы хотел усвоить своему ведению.

     Встретится ему знакомый на улице: "Куда?" - спросит. "Да вот иду на
службу, или в магазин, или проведать кого-нибудь". - "Пойдем лучше со мной,
- скажет тот, - на почту или зайдем к портному, или прогуляемся", - и он
идет с ним, заходит и к портному, и на почту, и прогуливается в
противуположную сторону от той, куда шел.

     Едва ли кто-нибудь, кроме матери, заметил появление его на свет, очень
немногие замечают его в течение жизни, но, верно, никто не заметит, как он
исчезнет со света; никто не спросит, не пожалеет о нем, никто и не
порадуется его смерти. У него нет ни врагов, ни друзей, но знакомых
множество. Может быть, только похоронная процессия обратит на себя внимание
прохожего, который почтит это неопределенное лицо в первый раз достающеюся
ему почестью - глубоким поклоном; может быть, даже другой, любопытный,
забежит вперед процессии узнать об имени покойника и тут же забудет его.

     Весь этот Алексеев, Васильев, Андреев, или как хотите, есть какой-то
неполный, безличный намек на людскую массу, глухое отзвучие, неясный ее
отблеск.

     Даже Захар, который в откровенных беседах, на сходках у ворот или в
лавочке, делал разную характеристику всех гостей, посещавших барина его,
всегда затруднялся, когда очередь доходила до этого... положим хоть,
Алексеева. Он долго думал, долго ловил какую-нибудь угловатую черту, за
которую можно было бы уцепиться, в наружности, в манерах или в характере
этого лица, наконец, махнув рукой, выражался так: "А у этого ни кожи, ни
рожи, ни ведения!"

     - А! - встретил его Обломов. - Это вы, Алексеев? Здравствуйте. Откуда?
Не подходите, не подходите: я вам не дам руки: вы с холода!

     - Что вы, какой холод! Я не думал к вам сегодня, - сказал Алексеев, -
да Овчинин встретился и увез к себе. Я за вами, Илья Ильич.

     - Куда это?

     - Да к Овчинину-то, поедемте. Там Матвей Андреич Альянов, Казимир
Альбертыч Пхайло, Василий Севастьяныч Колымягин.

     - Что ж они там собрались и что им нужно от меня?

     - Овчинин зовет вас обедать.

     - Гм! Обедать... - повторил Обломов монотонно.

     - А потом все в Екатерингоф отправляются: они велели сказать, чтоб вы
коляску наняли.

     - А что там делать?

     - Как же! Нынче там гулянье. Разве не знаете: сегодня первое мая?

     - Посидите; мы подумаем... - сказал Обломов.

     - Вставайте же! Пора одеваться.

     - Погодите немного: ведь рано.

     - Что за рано! Они просили в двенадцать часов; отобедаем пораньше,
часа в два, да и на гулянье. Едемте же скорей! Велеть вам одеваться давать?

     - Куда одеваться? Я еще не умылся.

     - Так умывайтесь.

     Алексеев стал ходить взад и вперед по комнате, потом остановился перед
картиной, которую видел тысячу раз прежде, взглянул мельком в окно, взял
какую-то вещь с этажерки, повертел в руках, посмотрел со всех сторон и
положил опять, а там пошел опять ходить, посвистывая, - это все, чтоб не
мешать Обломову встать и умыться. Так прошло минут десять.

     - Что ж вы? - вдруг спросил Алексеев Илью Ильича.

     - Что?

     - Да все лежите?

     - А разве надо вставать?

     - Как же! Нас дожидаются. Вы хотели ехать.

     - Куда это ехать? Я не хотел ехать никуда...








Загрузка...








     - Вот, Илья Ильич, сейчас ведь говорили, что едем обедать к Овчинину,
а потом в Екатерингоф...

     - Это я по сырости поеду! И чего я там не видал? Вон дождь собирается,
пасмурно на дворе, - лениво говорил Обломов.

     - На небе ни облачка, а вы выдумали дождь. Пасмурно оттого, что у вас
окошки-то с которых пор не мыты? Грязи-то, грязи на них! Зги божией не
видно, да и одна штора почти совсем опущена.

     - Да, вот подите-ка, заикнитесь об этом Захару, так он сейчас баб
предложит да из дому погонит на целый день!

     Обломов задумался, а Алексеев барабанил пальцами по столу, у которого
сидел, рассеянно пробегая глазами по стенам и по потолку.

     - Так как же нам? Что делать? Будете одеваться или останетесь так? -
спросил он чрез несколько минут.

     - А что?

     - Да в Екатерингоф?..

     - Дался вам этот Екатерингоф, право! - с досадой отозвался Обломов. -
Не сидится вам здесь? Холодно, что ли, в комнате или пахнет нехорошо, что
вы так и смотрите вон?

     - Нет, мне у вас всегда хорошо; я доволен, - сказал Алексеев.

     - А коли хорошо тут, так зачем и хотеть в другое место? Останьтесь-ка
лучше у меня на целый день, отобедайте, а там вечером - бог с вами!.. Да, я
и забыл: куда мне ехать! Тарантьев обедать придет: сегодня суббота.

     - Уж если оно так... я хорошо... как вы... - говорил Алексеев.

     - А о делах своих я вам не говорил? - живо спросил Обломов.

     - О каких делах? Не знаю, - сказал Алексеев, глядя на него во все
глаза.

     - Отчего я не встаю-то так долго? Ведь я вот тут лежал все да думал,
как мне выпутаться из беды.

     - Что такое? - спросил Алексеев, стараясь сделать испуганное лицо.

     - Два несчастья! Не знаю, как и быть.

     - Какие же?

     - С квартиры гонят; вообразите - надо съезжать: ломки, возни...
подумать страшно! Ведь восемь лет жил на квартире. Сыграл со мной штуку
хозяин: "Съезжайте, говорит, поскорее".

     - Еще поскорее! Торопит, стало быть нужно. Это очень несносно -
переезжать: с переездкой всегда хлопот много, - сказал Алексеев, -
растеряют, перебьют - очень скучно! А у вас такая славная квартира... вы
что платите?

     - Где сыщешь другую этакую, - говорил Обломов, - и еще второпях?
Квартира сухая, теплая; в доме смирно: обокрали всего один раз! Вон
потолок, кажется и непрочен: штукатурка совсем отстала, - а все не валится.

     - Скажите пожалуйста! - говорил Алексеев, качая головой.

     - Как бы это устроить, чтоб... не съезжать? - в раздумье, про себя
рассуждал Обломов.

     - Да у вас по контракту нанята квартира? - спросил Алексеев, оглядывая
комнату с потолка до полу.

     - Да, только срок контракту вышел; я все это время платил помесячно...
не помню только, с которых пор.

     - Как же вы полагаете? - спросил после некоторого молчания Алексеев, -
съехать или оставаться?

     - Никак не полагаю, - сказал Обломов, - мне и думать-то об этом не
хочется. Пусть Захар что-нибудь придумает.

     - А вот некоторые так любят переезжать, - сказал Алексеев, - в том
только и удовольствие находят, как бы квартиру переменить...

     - Ну, пусть эти "некоторые" и переезжают. А я терпеть не могу никаких
перемен! Это еще что, квартира! - заговорил Обломов. - А вот посмотрите-ка,
что староста пишет ко мне. Я вам сейчас покажу письмо... где, бишь, оно?
Захар, Захар!

     - Ах ты, владычица небесная! - захрипел у себя Захар, прыгая с печки,
- когда это бог приберет меня?

     Он вошел и мутно поглядел на барина.

     - Что ж ты письмо не сыскал?

     - А где я его сыщу? Разве я знаю, какое письмо вам нужно? Я не умею
читать.

     - Все равно поищи, - сказал Обломов.

     - Вы сами какое-то письмо вчера вечером читали, - говорил Захар, - а
после я не видал.

     - Где же оно? - с досадой возразил Илья Ильич. - Я его не проглотил. Я