 |
 |
Дорога скорби
Автор "Фрэнсис Дик"
Размер 503677 Байт
Страница 1 из 43
|
 |
Дик Фрэнсис
Дорога скорби
ГЛАВА 1
Беда работы детектива -- а я уже почти пять лет занимался этим делом
-- в том, что порой случайно открываешь факты, которые ломают жизнь людям.
Он был моим другом, этот всеобщий любимец, а я усадил его на скамью
подсудимых.
Решение действовать в соответствии с тем, что я узнал, стоило мне
многих дней душевных мук. Я прошел дорогу скорби до конца -- от недоверия к
самому себе, через отрицание и гнев к решимости -- и печали. Я горевал по
человеку, которого, как мне верилось, знал и который оказался иным, чу-
жим... подлым. Мне было бы куда легче оплакивать его смерть.
Скандал затронул многих. Пресса, инстинктивно и дружно вставшая на
защиту моего друга, устроила мне, его обвинителю, невыносимую жизнь. На ип-
подромах, где я главным образом и работал, старые знакомые отвернулись от
меня. Любовь, поддержка и утешение изливались на него, а во мне видели объ-
ект ненависти. Я знал, что этому настанет конец. Надо просто терпеть и
ждать.
В то утро, на которое было назначено начало судебного разбиратель-
ства, мать моего друга покончила с собой.
Эта новость добралась до зала суда в Ридинге, в Беркшире, когда пред-
седатель, облаченный в мантию, уже выслушал первые заявления сторон. Я, как
свидетель обвинения, ждал своей очереди в пустой комнате. Один из служащих
подошел ко мне, чтобы сообщить о самоубийстве и известить, что судья отло-
жил слушание на один день и что я могу идти домой.
-- Бедная женщина! -- воскликнул я с неподдельным ужасом.
Несмотря на предполагаемую беспристрастность, симпатии служащего ос-
тавались на стороне обвиняемого. Он неприязненно посмотрел на меня и ска-
зал, что я должен буду вернуться сюда на следующее утро, ровно в десять ча-
сов.
Я покинул комнату и медленно двинулся по коридору к выходу. По дороге
меня догнал старший юрист коллегии.
-- Его мать заказала номер в отеле и выбросилась с шестнадцатого эта-
жа, -- сказал он без предисловий. -- Она оставила записку, что не сможет
пережить грядущего позора. Что вы об этом думаете?
Я взглянул в темные умные глаза Дэвиса Татума, неуклюжего толстяка с
гибким и быстрым умом.
-- Вы знаете это лучше, чем я.
-- Сид! -- выдохнул он. -- Скажите мне, что вы об этом думаете.
-- Возможно, он изменит тактику защиты.
Татум расслабился и слегка улыбнулся.
-- Вы занимаетесь не той работой.
Я покачал головой.
-- Я ловлю рыбу. Ваши парни ее потрошат.
Он добродушно усмехнулся. Я отправился на вокзал, чтобы сесть на по-
езд и через полчаса прибыть в Лондон, а там поймать такси и проехать на нем
последнюю милю до дома. Джинни Квинт, думал я по дороге. Бедная, бедная
Джинни Квинт, выбравшая смерть, которую она предпочла вечному стыду. Хлоп-
нуть дверью -- и все. Конец слезам. Конец горю.
Такси остановилось на Пойнт-сквер (рядом с Кадоган-сквер), где я жил
на первом этаже в доме с балконом, выходящим в садик. Как обычно, на этой
небольшой уединенной площади было тихо и малолюдно. Резкий октябрьский ве-
тер рвал листья с деревьев, и время от времени они падали на землю, как
мягкие желтые снежные хлопья.
Я выбрался из машины и расплатился с водителем через окно. Когда по-
вернулся, чтобы пересечь тротуар и пройти несколько шагов до входной двери,
человек, который вроде бы мирно шел мимо, яростно рванулся ко мне и взмах-
нул длинной черной металлической трубой с явным намерением размозжить мне
голову.
Я скорее угадал, нежели увидел направление первого опасного удара и
успел отклониться ровно настолько, чтобы пострадало плечо, но голова оста-
лась целой. Человек заорал как бешеный, и я принял второй удар на вскинутое
для защиты предплечье. Затем я с силой схватил его за запястье и сбил с
ног. Он растянулся на тротуаре, выронив свое оружие. Он выкрикивал оскор-
бления, ругаются и угрожал убить меня.
Такси все еще стояло рядом, мотор работал, а водитель безмолвно смот-
рел на все это, раскрыв рот, пока я не рванул заднюю дверь и не ввалился на
сиденье. Сердце глухо стучало. Что было неудивительно.
-- Поехали, -- нетерпеливо сказал я.
-- Но...
-- Поехали. Вперед. Пока он не поднялся и не перебил вам стекла.
Водитель быстро закрыл рот и вцепился в рычаги.
-- Послушайте, -- возмущенно сказал он, полуобернувшись ко мне, -- я
ничего не видел. Это мой последний рейс на сегодня, я обычно заканчиваю в
восемь и еду домой.
-- Поезжайте, -- сказал я. Мысли путались.
-- Ну... ладно, куда ехать?
Хороший вопрос.
-- Он не похож на грабителя, -- обиженно заметил водитель. -- Только
нынче никогда нельзя сказать наверняка. Он ведь вас сильно ударил. Похоже,
он вам руку сломал.
-- Поезжайте, ладно?
Водитель был здоровенный лондонец лет пятидесяти, но совсем не Джон
Буль, и по тому, как он качал головой, и по подозрительным взглядам, кото-
рые он бросал на меня в зеркало, я понимал, что он не хочет оказаться заме-
шанным в мои дела и ждет не дождется, когда я вылезу из машины.
Я знал только одно место, куда стоило бы поехать. Моя единственная
гавань, которая много раз становилась моим убежищем.
-- Паддингтон, -- сказал я. -- Пожалуйста.
-- То есть к Святой Марии? В госпиталь?
-- Нет. На вокзал.
-- Но вы же только что оттуда! -- возразил он.
-- Да, но, пожалуйста, отвезите меня обратно.
Слегка приободрившись, он развернул машину и поехал к Паддингтонскому
вокзалу, где снова заверил меня, что он ничего не видел, ничего не слышал и
ни во что не собирается вмешиваться, понятно?
Я расплатился и отпустил машину, и если и запомнил ее номер, то по
привычке.
Я всегда ношу с собой на поясе мобильный телефон, и теперь, неспешно
прогуливаясь по пустой платформе, я набрал номер человека, которому доверял
больше всех в мире, -- отца моей бывшей жены, контр-адмирала королевского
флота в отставке Чарльза Роланда, и, к моему глубокому облегчению, он под-
нял трубку после второго гудка.
-- Чарльз, -- сказал я дрогнувшим голосом.
Последовала пауза, затем он спросил:
-- Это ты, Сид?
-- Можно мне приехать?
-- Конечно. Ты где?
-- Паддингтон. Я поеду на поезде, потом возьму такси.
-- Боковая дверь не заперта, -- спокойно сказал Чарльз и положил
трубку.
Я улыбнулся. Немногословность Чарльза была так же неизменна, как и
его постоянство. Чарльз не любил проявлять чувства, он не относился ко мне
по-отечески и не был снисходителен, тем не менее я сознавал, что ему не
безразлично происходящее со мной и он предложит мне помощь, если понадобит-
ся. Как по некоторым причинам понадобилась она мне сейчас.
Поезда до Оксфорда в середине дня ходили реже, и только в четыре часа
местное такси, оставив Оксфорд далеко позади, подъехало к большому старому
дому Чарльза в Эйнсфорде и высадило меня перед боковой дверью. Я, неловко
действуя одной рукой, расплатился с водителем и с облегчением вошел в дом,
о котором думал именно как о доме, об острове среди швырявшего меня во все
стороны житейского океана.
Чарльз, по обыкновению, сидел в "кают-компании" в старом кожаном
кресле, которое мне казалось слишком жестким, но ему нравилось больше дру-
гих. Здесь стоял его письменный стол, тут же он держал коллекцию рыболовных
блесен, книги по навигации, бесценные старые пластинки с оркестровыми запи-
сями и сверкающее мрамором и сталью монументальное устройство, на котором
он их проигрывал. В этой комнате он повесил на темно-зеленых стенах большие
фотографии кораблей, которыми командовал, и фотографии поменьше -- своих
товарищей, а позднее добавил к ним фотографию, где я беру барьер на челтен-
хэмском ипподроме, -- на этом снимке был удачно схвачен миг наивысшей кон-
центрации той энергии, без которой не может быть скачек вообще. Раньше эта
фотография висела на видном месте в столовой.
Чарльз читал. Когда я вошел, он положил книгу обложкой вверх на коле-
ни и окинул меня ненавязчиво-изучающим взглядом. По глазам его, как всегда,
ничего нельзя было прочитать -- я часто довольно четко улавливал мысли дру-
гих людей, но с ним это не проходило.
-- Привет, -- сказал я.
Я услышал, как он вздохнул и выдохнул через нос. Секунд пять он раз-
глядывал меня, затем указал на строй бутылок и бокалов на столике под моей
фотографией.
-- Выпей. -- Прозвучало это не как предложение, а как приказ.
-- Еще только четыре часа.
-- Неважно. Что ты сегодня ел?
Я ничего не сказал, и это само по себе было для него ответом.
-- Я так и думал, -- кивнул он. -- Ты выглядишь исхудавшим. А все это
чертово дело. Я полагаю, что ты собирался сегодня быть в суде.
-- Слушание отложено до завтра.
-- Выпей.
Я покорно подошел к столу и оценивающе глянул на бутылки. Следуя сво-
ему старомодному стилю, Чарльз держал бренди и шерри в графинах. Виски --
"Фэймос Гроус", его любимое, -- было в бутылке. Хорошо бы выпить виски, по-
думал я и тут же усомнился, что смогу хотя бы налить себе.
Я посмотрел на фотографию. В те дни, шесть лет назад, у меня были це-
лы обе руки. Тогда я был жокеем, чемпионом Великобритании, лучшим в
стипль-чезе. Кошмарное падение окончилось под острыми копытами, которые
чуть не оторвали мне левую руку, что означало конец одной карьеры и начало
другой. Мало-помалу я стал детективом -- но еще два года оплакивал то, что
утратил, и дрейфовал по жизни, как обломок потерпевшего крушение корабля.
Мне стыдно за те два года. В конце их безжалостный негодяй окончательно ис-
калечил мою руку и сподвиг меня на то, чтобы сделать протез, который рабо-
тает от батареек в культей выглядит так натурально, что люди зачастую не
обращают на него внимания.
Сейчас проблема заключалась в том, что я не мог отвести на ней боль-
шой палец достаточно далеко от других, чтобы взять графин с бренди, а пра-
вая рука тоже не слишком меня слушалась. Я оставил эту затею, чтобы не за-
лить бренди персидский ковер Чарльза, и сел в золоченое мягкое кресло.
-- Что случилось? -- отрывисто спросил Чарльз. -- Зачем ты пришел?
Почему не пьешь?
Помолчав, я мрачно сказал, зная, что это причинит ему боль:
-- Джинни Квинт покончила с собой.
-- Что?
-- Сегодня утром. Она выбросилась с шестнадцатого этажа.
Его костлявое лицо застыло, он как бы мгновенно постарел лет на де-
сять. Глаза потемнели, словно запали в глазницах. Чарльз знал Джинни Квинт
чуть ли не больше тридцати лет, любил ее и часто гостил в ее доме.
В моей памяти тоже ожили воспоминания. Воспоминания о приветливой
приятной женщине, счастливой в своей роли хозяйки большого дома, безобидно
богатой, искренне и великодушно занимавшейся благотворительностью, нежив-
шейся в лучах славы своего знаменитого, красивого, добившегося успеха един-
ственного ребенка, всеобщего любимца.
Ее сына Эллиса я, Сид Холли, его друг, усадил на скамью подсудимых.
В последний раз, когда я видел Джинни, она смотрела на меня с неверо-
ятным презрением, желая знать, как это я оказался способен низвергнуть ве-
ликолепного Эллиса, который любил меня, который доверил бы мне свою жизнь.
Я встретил поток ее гнева, не защищаясь. Я в точности знал, что она чув-
ствует. Сомнение, негодование, обиду... Мысль о том, в чем я подозреваю Эл-
лиса, причиняла ей такую боль, что Джинни отвергала саму возможность его
вины, как почти все остальные, хотя для нее это было мучительнее.
Большинство людей верили, что я совершенно не прав и что я уничтожил
себя самого, а не Эллиса. Даже Чарльз в первый момент с сомнением спросил:
-- Сид, ты уверен?
Я сказал, что да, уверен. Я отчаянно надеялся, что это не так... на-
деялся на любой другой исход... потому что знал, что я взвалю на себя, если
пойду дальше. И в конце концов все вышло именно так, как я боялся, и даже
хуже. После того как разорвалась первая бомба -- в виде предположения, --
|
