 |
 |
Дорога скорби
Автор "Фрэнсис Дик"
Размер 503677 Байт
Страница 28 из 43
|
 |
-- Сэр Томас Улластон, который в прошлом году был главным распоряди-
телем Жокейского клуба, рассказал Арчи Кирку об этом дельце с цепью, а Арчи
Кирк рассказал вам. Так не от Арчи ли Кирка вы узнали имя Оуэна Йоркшира?
-- Черт, -- сказал он.
-- Я люблю знать, во что впутываюсь.
После паузы Татум сказал:
-- Оуэна Йоркшира дважды видели в приемной "Памп". Мы не знаем, что
он там делал.
-- Спасибо, -- сказал я. -- Этого довольно?
-- Для начала. А еще -- мой сотовый телефон теперь безопасен. Больше
никаких утечек. До свидания.
Я приехал в Лондон, поставил машину в подземный гараж и пошел по ал-
лее между высокими домами, которая вела на противоположную от моей квартиры
сторону площади. Я шел тихо и в любом случае осторожно и остановился, уви-
дев, что уличный фонарь прямо напротив моего окна не горит. Мальчишки иног-
да кидают в него камнями, чтобы разбить стекло. Обычно то, что фонарь не
горит, не вызывает у меня дрожи в позвоночнике и не заставляет мою руку от
плеча до кончиков пальцев вспоминать о Гордоне Квинте. Обычно я пересекаю
площадь насвистывая, с намерением утром позвонить насчет того, чтобы фонарь
починили. Но все было не как обычно. В центральном саду были закрыты оба
входа -- ворота с моей стороны и те, которые были возле моего дома. Стоя в
тени, я нашел положенный жильцам дома ключ от садовых ворот, тихо перешел
через дорогу и отпер ближние ворота. Ни шевеления. Я открыл ворота, прос-
кользнул внутрь и закрыл их за собой. Ни звука. Я медленно двигался от од-
ной тени до другой, наполовину освещенные ветви колыхались под ветерком,
желтые листья парили, как привидения.
Возле дальних ворот я остановился и стал ждать. Там могло никого не
быть. Я зря боялся. Свет на улице не горел.
Такое случалось много раз...
Я стоял, прижавшись спиной к дереву, пережидая. пока моя тревога не
пройдет настолько, что я смогу отпереть вторые ворота и перейти через доро-
гу к своей входной двери. Городской шум доносился слабо. В тупике площади
не проехала ни одна машина.
Я не могу стоять здесь всю ночь, подумал я... и тут увидел его.
Он сидел в машине, припаркованной в нескольких метрах. Это был, не-
сомненно, Гордон Квинт. Его голова за лобовым стеклом повернулась. Он смот-
рел прямо вперед, ждал меня со стороны дороги или на тротуаре.
Я стоял неподвижно, как будто прирос к дереву. У него навязчивая
идея, подумал я. Обжигающая ярость, владевшая им в понедельник, преврати-
лась не в горе, а в жажду мести. Меня не было в квартире примерно тридцать
часов. Сколько он уже сидит здесь и ждет? Однажды преступник подстерегал
меня почти неделю, прежде чем я, ничего не подозревая, попался в его запад-
ню.
Навязчивая идея -- вот что самое страшное, вот чего труднее всего из-
бежать.
Я отступил, боясь, что он заметит мое движение, но он не думал о том,
что я могу появиться из сада. От дерева к дереву, огибая лужайки, я вернул-
ся к воротам, перешел дорогу и пошел по аллее, со страхом ожидая крика, по-
гони и, может быть -- он ведь фермер, -- даже выстрела.
Ничего не случилось. Мои туфли делали шаг бесшумным. Я вернулся в
подземный гараж, к своей машине, и поскорее забрался в кабину. Это уж слиш-
ком, подумал я, для мифа Татума о ловком бесстрашном сыщике.
Я всегда держу в машине на всякий случай сумку с одеждой, меняющей
внешность, -- темный спортивный костюм (штаны и куртка на "молнии") и бей-
сболку. В эту одежду я, помнится, и обрядил Джонатана. Еще в сумке была ру-
башка с длинными рукавами и открытым воротом, две или три сменные батарейки
для моей руки и зарядное устройство для пущей уверенности. По привычке я
ношу поясную сумку на "молнии", в которой держу деньги и кредитную карточ-
ку.
У меня не было ни оружия, ни дубинки. В Америке я мог бы носить и то,
и другое.
Я сидел в машине, размышляя о расстояниях и сломанной кости. От Лон-
дона до дома в моем родном Ливерпуле было больше двухсот миль. Фродшем, ба-
за "Топ-лайн фудс", не так далеко, как Ливерпуль, но все же до него пример-
но двести миль. А я сегодня уже проехал сто пятьдесят -- в Чичестер и об-
ратно. Мне никогда так не хватало Чико.
Я подумал о поездах. Слишком неудобно. Самолет? То же самое. "Те-
ле-Драйв"? Я вспомнил об удобствах, но отказался от них и решительно напра-
вился на север.
Ехать было легко -- путешествие по широкому скоростному шоссе займет
максимум три часа. Я ехал час, потом остановился в мотеле поесть и поспать
и в семь часов утра опять сел за руль, стараясь не обращать внимания ни на
постепенно ноющий перелом, ни на статью Индии Кэткарт, которую я взял со
стойки в мотеле.
В понедельник будет суд, назначенный еще в июне. Пятнадцатая страница
"Памп" -- журналисты навострили ножи, чтобы выпустить мне кишки. Она не на-
писала ничего о том, что видела нас с Татумом в баре. Вероятно, приняла мой
совет и утверждала, что нас там не было. Но то, что в ее статье было напи-
сано обо мне, было по форме правильно, а по сути -- издевательство. Я удив-
лялся. Как она могла так поступать? Есть ли у нее хоть немного гуманности?
Большая часть ее статьи была посвящена еще одному политику, пойманно-
му со спущенными штанами, но в правой колонке говорилось: "Сид Холли, внеб-
рачный сын девятнадцатилетнего мойщика окон и работницы кондитерской фабри-
ки, в детстве носился как бешеный по трущобам Ливерпуля. Его домом была
полная тараканов квартира. Ничего плохого в этом нет! Но этот самый Сид
Холли теперь претендует на элегантность среднего класса. Квартира в Челси?
Шератоновская мебель? Шикарное произношение? Вернись к своим корням, па-
рень. Неудивительно, что Эллис Квинт считает тебя смешным. Смешным и жал-
ким!
Трущобное прошлое объясняет зависть Холли. Его протез становится с
каждым днем все заметней. Теперь мы знаем почему!
Весь лоск Холли -- это подделка, как и его пластиковая левая рука".
Господи, подумал я, куда уж дальше? Зачем же так сильно ранить?
Мой отец был убит за восемь месяцев до моего рождения, за несколько
дней до свадьбы с моей восемнадцатилетней тогда матерью. Она сделала для
меня все, что могла, вырастила в одиночку в безнадежном окружении. "Поцелуй
нас, Джон Сидней..."
Я никогда не бегал как бешеный. Я был тихим ребенком. "Ты опять драл-
ся, Джон Сидней?.." Ей не нравилось, когда я дрался, хотя иногда приходи-
лось, чтобы не задирались.
И когда она узнала, что умирает, она отвезла меня в Ньюмаркет, потому
что я был мал ростом для своих лет, и оставила у лучшего тренера, который
сделал меня жокеем, как я всегда хотел.
Я не мог вернуться в Ливерпуль к "корням". У меня их там не было.
Я никогда не завидовал Эллису Квинту. Я всегда любил его. Я был луч-
шим жокеем, чем он, и мы оба это знали. Но возражать было бесполезно, как
всегда. Возражения обычно использовались для подтверждения теории "Памп" о
моей ничтожности. Зажужжал сотовый телефон. Я ответил.
-- Это Кевин Миллс, -- раздался знакомый голос. -- Где ты? Я звонил к
тебе домой. Ты видел сегодняшнюю "Памп"?
-- Да.
-- Индия не писала этого. Я дал ей информацию, но она ее не использо-
вала. Она заполнила это место заметкой о сексуальных проблемах, а ее редак-
тор все заменил.
Мои мышцы немного расслабились, а я и не замечал, насколько был нап-
ряжен. Я постарался придать своему голосу беззаботность, думая о сотнях ты-
сяч читателей, которые хихикают надо мной за завтраком.
-- Значит, ты это сам написал, -- сказал я. -- Так кто теперь дерьмо?
Ты единственный из "Памп", кто видел мой шератоновский стол.
-- Черт тебя возьми. Где ты?
-- Возвращаюсь в Ливерпуль. Что еще?
-- Сид, послушай, мне очень жаль.
-- Политика?
Он не ответил.
-- Почему ты звонишь мне, чтобы сказать, что Индия не писала сегод-
няшнего текста? -- спросил я.
-- Я стал мягким.
-- Больше этот телефон никто не подслушивает. Можешь говорить что
угодно.
-- Господи. -- Он рассмеялся. -- Это не отнимет у тебя много времени.
Ты можешь мне не верить, но большинству в "Памп" перестало нравиться то,
что мы делаем с тобой.
-- Поднимитесь и восстаньте, -- сухо посоветовал я.
-- Нам надо что-то есть. А ты крепкий парень. Ты можешь выиграть.
Попытайся, подумал я.
-- Послушай, -- сказал Кевин. -- Газета получает множество писем от
читателей, которые недовольны тем, что мы нечестно с тобой поступаем.
-- Множество -- это сколько?
-- Две сотни или около того. Поверь мне, это много. Но нам не разре-
шили опубликовать ни одного.
-- И кто это сказал? -- поинтересовался я.
-- Редактор, Годбар. Ему самому это не нравится, но указания спуска-
ются с самого верха.
-- Тилпит?
-- Ты уверен, что этот телефон не прослушивается?
-- Ты в безопасности.
-- Тебя бьют слишком жестоко, ты этого не заслужил. Я это знаю. Мы
все это знаем. Я сожалею, что принял участие в травле. Я прошу прощения за
то, что написал сегодняшнюю отраву, особенно насчет твоей руки. Да, это
Тилпит. Сам владелец.
-- Ну что ж... спасибо.
-- Но Эллис Квинт действительно отрезал эту ногу? -- спросил он.
-- Это решит суд присяжных, -- с сочувствием улыбнулся я.
-- Сид, послушай, ты мне должен!
-- Жизнь -- сволочная штука, -- сказал я.
ГЛАВА 11
В девять часов утра в пятницу я добрался до Фродшема и спросил, как
проехать к "Топлайн фудс" Недалеко от реки, сказали мне. У реки, в Мерси. В
исторических доках в Мерси, прибрежной части Ливерпуля, давно царила тиши-
на, высокие краны демонтированы, склады перестроены или снесены. Часть сер-
дца города перестала биться.
Вот уже много лет я бывал в Ливерпуле только тогда, когда приезжал на
ипподром в Эйнтри. Улица, на которой я когда-то жил, находилась где-то за
рынком. Ливерпуль был местом, а не домом.
Фродшем, с точки зрения Мерси, имел некоторые преимущества, посколь-
ку на севере все еще работали доки в Ранкорне, на Манчестерском судоходном
канале. Один из этих доков (как мне сказали по телефону в администрации до-
ков) был занят "Топлайн фудс". Корабль под канадским флагом выгружал там
зерно для "Топлайн".
Я остановил машину там, откуда было' видно излучину реки, парящих над
ней чаек и вьющиеся по ветру флаги на горизонте. Я стоял на холодном ветру,
опершись о машину, дышал соленым воздухом и слушают шум дороги, доносивший-
ся снизу.
Где эти самые корни? Я всегда любил открытое небо, но своим я считал
небо над пустошами Ньюмаркета. Когда я был мальчишкой, здесь для меня не
было открытого неба, только узкие улочки, дорога до школы и дождь. "Джон
Сидней, умойся. Поцелуй нас". Через день после смерти матери я выиграл свою
первую скачку, и в тот вечер я напился первый и единственный раз в жизни --
если не считать дня ареста Эллиса Квинта.
Стоя в Мерси на холодном ветру, я мрачно взирал на человека, которым
стал: мешанина неуверенности в себе, способностей, страха и обидчивой гор-
дости. Я вырос таким, каким был внутренне. Ливерпуль и Ньюмаркет не были в
этом виноваты.
Сев в машину, я задался вопросом, где бы найти все эти стальные нер-
вы, которые мне приписывают.
Я не знал, во что ввязался. Я все еще был в точке возврата и мог уйти
и оставить поле битвы за Эллисом. Я мог -- и не мог. Если я это сделаю, мне
придется с этим жить. Я лучше просто пойду дальше, подумал я.
Я съехал вниз, нашел завод "Топлайн фудс" и въехал в его двенадцати-
футовые гостеприимно открытые ворота. У ворот дежурил охранник, который не
обратил на меня внимания.
За воротами рядами стояли машины. Я пристроился в конце ряда и нашел
компромисс в одежде: брюки от костюма, застегнутая на "молнию" спортивная
куртка, белая рубашка, никакого галстука, обычные туфли. Волосы аккуратно
зачесаны вперед в молодежном стиле; в таком виде я никому не мог показаться
опасным.
Завод, с трех сторон окружавший двор, состоял из погрузочных плат-
|
