 |
 |
Судья и палач
Автор "Дюрренматт Фридрих"
Размер 141247 Байт
Страница 10 из 16
|
 |
другой с издевкой.
- Ты вынул обойму,-невозмутимо произнес Берлах.
- Вот именно, - сказал другой и похлопал его по плечу. Потом он прошел мимо
старика, дверь отворилась, снова затворилась, хлопнула входная дверь.
Берлах все еще сидел в своем кресле, приложив щеку к холодному металлу
ножа. Вдруг он схватил оружие и осмотрел его. Оно было заряжено. Он
вскочил, выбежал в прихожую, кинулся к входной двери, рванул ее, держа
пистолет наготове: улица была пуста.
И тут пришла боль, нечеловеческая, яростная, колющая боль, что-то вспыхнуло
в нем, бросило его на постель, скорчило, обожгло лихорадочным огнем,
сотрясло его. Старик ползал на четвереньках, как животное, кидался наземь,
катался по ковру, потом замер где-то между стульями, покрытый холодным
потом.
- Что есть человек? - тихо стонал он. - Что есть человек?
* * *
Но он снова выкарабкался. После приступа он почувствовал себя лучше, боль
отступила, чего уже давно не было. Он выпил подогретого вина маленькими,
осторожными глотками, есть он не стал. Он пошел обычной дорогой через
город, по Бундесштрассе, правда, чуть не засыпая на ходу, но каждый шаг на
свежем воздухе приносил ему облегчение. Лутц, напротив которого он вскоре
сидел в кабинете, ничего не заметил, - может быть, он просто слишком был
занят своей нечистой совестью, чтоб что-либо замечать. Он решил сообщить
Берлаху о своем разговоре с фон Швенди еще сегодня после обеда, а не
вечером, принял для этого холодный деловой вид, выпятил грудь, как генерал
на картине Траффелета, висевшей над ним, и выложил все в бодрем телеграфном
стиле. К его необычайному удивлению, комиссар не стал возражать, он был со
всем согласен, считал, что наилучший выход-подождать решения федеральной
палаты, а самим сосредоточиться главным образом на изучении жизни покойного
Шмида. Лутц был до такой степени поражен, что забыл о своей позе и стал
приветливым и разговорчивым.
- Разумеется, я навел справки о Гастмане, - сказал он, - и теперь я знаю о
нем достаточно, чтобы с уверенностью сказать: заподозрить его в убийстве
совершенно невозможно.
- Конечно, - сказал старик. Лутц, получивший некоторые сведения из Биля,
разыгрывал из себя осведомленного человека.
- Он родился в местечке Покау в Саксонии, сын крупного торговца кожевенными
товарами; сначала был аргентинским подданным и послом этой страны в Китае -
должно быть, он в молодости эмигрировал в Южную Америку, - питом
французским подданным; много путешествовал. Кавалер ордена Почетного
легиона, известен своими трудами по биологии. Примечателен для его
характеристики тот факт, что он отказался от избрания во Французскую
академию. Это мне импонирует.
- Интересный штрих, - сказал Берлах.
- Справки о двух его слугах еще наводятся. У них французские паспорта, но
похоже на то, что родом они из Эмменталя. Он позволил себе с ними злую
шутку на похоронах.
- Шутить - это, кажется, в манере Гастмана, - сказал старик.
- Ему неприятно убийство собаки. Но для нас больше всего дело Шмида
неприятно. Мы предстаем тут в совершенно неверном свете. Просто счастье,
что я на дружеской ноге с фон Швенди. Гастман светский человек и пользуется
полным доверием швейцарских предпринимателей.
- В таком случае он человек надежный, - заметил Берлах.
- Его личность вне всякого подозрения.
- Безусловно, - кивнул старик.
- К сожалению, этого теперь нельзя сказать о Шмиде, - заключил Лутц и велел
соединить себя с федеральной палатой.
Когда он ждал соединения, комиссар, уже направившийся к выходу, вдруг
сказал:
- Я вынужден просить вас, господин доктор, о недельном отпуске по болезни.
- Хорошо, - ответил Лутц, прикрывая трубку рукой, так как его уже
соединили, - с понедельника можете не приходить.
В кабинете Берлаха ожидал Чанц, поднявшийся при его появлении. Он старался
казаться спокойным, но комиссар видел, что полицейский нервничает.
- Поедем к Гастману, - сказал Чанц, - время не терпит.
- К писателю, - ответил старик и надел пальто.
- Обходные пути, все это обходные пути, - негодовал Чанц, спускаясь следом
за Берлахом по лестнице.
Комиссар остановился у выхода:
- Это же синий "мерседес" Шмида. Чанц ответил, что купил его в рассрочку,
кому-то машина ведь должна принадлежать,-и отворил дверцу.
Берлах уселся рядом с ним, и Чанц поехал через вокзальную площадь в сторону
Вефлеема. Берлах проворчал:
- Ты снова едешь через Инс.
- Я люблю эту дорогу.
Берлах смотрел на чисто умытые поля. Все кругом было залито ровным
спокойным светом. Теплое, нежное солнце висело в небе, уже склоняясь к
вечеру. Оба молчали.
И только раз, между Керцерсом и Мюнчемиром, Чанц спросил:
- Фрау Шенлер сказала мне, что вы взяли из комнаты Шмида папку.
- Ничего служебного, Чанц, чисто личные бумаги.
Чанц ничего не ответил, ни о чем не спросил больше; Берлах постучал по
спидометру, показывающему сто двадцать пять километров.
- Не так быстро, Чанц, не так быстро. Дело не в том, что я боюсь, но мой
желудок не в порядке. Я старый человек.
* * *
Писатель принял их в своем кабинете. Это было старое низкое помещение, при
входе в которое им пришлось нагнуться, как под ярмом. Снаружи вслед им
продолжала лаять маленькая белая собачонка с черной мордой, где-то в доме
плакал ребенок. Писатель сидел у готического окна, одетый в комбинезон и
коричневую кожаную куртку. Он повернулся на стуле к входившим, не вставая
из-за письменного стола, заваленного бумагами. Он не приподнялся, еле
кивнул и лишь осведомился, что- полиции угодно от него. Он невежлив,
подумал Берлах, он не любит полицейских; писатели никогда не любили
полицейских. Старик решил быть начеку, Чанц тоже был не в восторге от
такого приема. Ни в коем случае не дать ему возможности наблюдать за нами,
иначе мы попадем еще в книгу,-вот примерно о чем подумали оба. Но когда они
по знаку писателя уселись в мягкие кресла, они с изумлением заметили, что
сидят в свете небольшого окна, в то время как лицо писателя с трудом можно
было различить в этой низкой зеленой комнате, среди массы книг-так коварно
слепил их свет.
- Мы пришли по делу Шмида,-начал старик,- которого убили на дороге в Тванн.
- Знаю. По делу доктора Прантля, который шпионил за Гастманом, - ответила
темная масса, сидящая между окном и ими. - Гастман рассказывал мне об этом.
- На мгновение лицо его осветилось-он закурил сигарету. Они успели еще
заметить, как лицо его искривилось в ухмылке: - Вам нужно мое алиби?
- Нет,-сказал Берлах.
- Вы не допускаете мысли, что я могу совершить убийство? - спросил писатель
явно разочарованно.
- Нет, - ответил Берлах сухо, - вы не можете.
- Опять все то же, писателей в Швейцарии явно недооценивают.
Старик засмеялся:
- Если вам так хочется знать, то у нас уже есть, разумеется, ваше алиби. В
ночь убийства, в половине первого, вас видел лесной обходчик между
Ламлингеном и Шернельцем, и вы вместе пошли домой. У вас была одна дорога.
Лесной обходчик еще сказал, что вы были в веселом настроении.
- Знаю. Полицейский в Тванне уже дважды выспрашивал обходчика обо мне. Да и
всех жителей здесь. Даже мою тещу. Значит, вы все же подозревали меня в
убийстве, - с гордостью констатировал писатель. - Это тоже своего рода
писательский успех.
Берлах подумал, что писатель хочет, чтобы его принимали всерьез, - в этом
его тщеславие. Все трое помолчали; Чанц упорно пытался рассмотреть лицо
писателя. Но при этом свете ничего нельзя было поделать.
- Что же вам еще нужно? - процедил, наконец, писатель.
- Вы часто бываете у Гастмана?
- Допрос?-осведомилась темная масса и еще больше заслонила окно. - У меня
сейчас нет времени.
- Не будьте, пожалуйста, таким суровым,-попросил комиссар, - мы ведь хотели
только немного побеседовать с вами.
Писатель что-то пробурчал.
Берлах начал снова:
- Вы часто бываете у Гастмана?
- Время от времени.
- Почему?
Старик уже приготовился к резкому ответу, но писатель рассмеялся, пустил
целые облака дыма обоим в лицо и сказал:
- Комиссар, он интересный человек, этот Гастман. Такой притягивает
писателей, как мух. Он превосходно умеет готовить, великолепно, слышите!
И тут писатель начал распространяться о кулинарном искусстве Гастмана,
описывать одно блюдо за другим. Пять минут оба слушали, потом еще пять
минут; но когда писатель проговорил уже четверть часа о кулинарном
искусстве Гастмана и ни о чем другом, кроме как о кулинарном искусстве
|
