 |
 |
Судья и палач
Автор "Дюрренматт Фридрих"
Размер 141247 Байт
Страница 9 из 16
|
 |
раздражению.
- Этот Гастман просто возмутителен! - воскликнул он.
- Я не понимаю, - ответил старик.
- Шмид бывал в доме Гастмана под фамилией Прантль.
- В таком случае это предостережение,-ответил Берлах, но ни о чем не стал
спрашивать. Они ехали в сторону Муристальдена, где жил. Лутц. Собственно,
сейчас самый подходящий момент поговорить со стариком о Гастмане и о том,
что его следует оставить в покое, подумал Лутц, но продолжал молчать. В
Бургэрнциле он вышел, Берлах остался один.
- Отвезти вас в город, господин комиссар? - спросил полицейский, сидевший у
руля.
- Нет, отвези меня домой, Блаттер.
Теперь Блаттер поехал быстрей. Дождь немного утих, и вдруг у самого
Муристальдена Берлаха ослепил яркий свет: солнце прорвалось сквозь тучи,
опять скрылось, снова показалось в вихревой игре тумана и громоздящихся
облаков - чудовищ, несшихся с запада, скапливавшихся у гор, бросающих
причудливые тени на город, лежащий у реки, безвольное тело, распростертое
между холмами и лесами. Усталая рука Берлаха скользнула по мокрому пальто,
щелки его глаз блестели, он жадно впитывал в себя эту картину: земля была
прекрасна. Блаттер остановился. Берлах поблагодарил его и вышел из
служебной машины. Дождь перестал, был только ветер, мокрый, холодный ветер.
Старик стоял, ожидая, пока Блаттер повернет большую тяжелую машину, еще раз
приветствовал его на прощание. Он подошел к Ааре. Она вздулась
грязно-коричневой водой; на волнах качались старая ржавая коляска, ветки,
маленькая елка, за ней подпрыгивал бумажный кораблик. Берлах долго смотрел
на реку, он любил ее. Потом он через сад направился к дому.
Прежде чем войти в холл, Берлах переменил обувь. На пороге он остановился.
За письменным столом сидел человек и листал папку Шмида. Правой рукой он
играл турецким кинжалом Берлаха.
- Значит, это ты, - сказал старик.
- Да, я, - ответил тот.
Берлах прикрыл дверь и сел в свое кресло напротив письменного стола. Он
молча смотрел на человека, спокойно продолжавшего листать папку Шмида,
человека с почти крестьянским обликом, спокойным и замкнутым, с глубоко
сидящими глазами на костлявом, но круглом лице, с короткими волосами.
- Ты именуешь себя теперь Гастманом, - произнес, наконец, старик.
Человек вытащил трубку, набил ее, не спуская с Берлаха глаз, закурил и
ответил, постучав пальцем по папке Шмида:
- Это тебе уже с некоторых пор хорошо известно. Ты натравил на меня парня,
эти данные у него от тебя.
Он закрыл папку. Берлах посмотрел на письменный стол, на котором лежал его
револьвер, рукояткой в его сторону, - стоило только протянуть руку; он
сказал:
- Я никогда не перестану преследовать тебя. Однажды мне удастся доказать
твои преступления.
- Ты должен торопиться, Берлах, - ответил тот. - У тебя осталось мало
времени. Врачи дают тебе еще год жизни, если тебе сейчас сделать операцию.
- Ты прав,- сказал старик.- Один год. Но я не могу сейчас лечь на операцию,
я должен накрыть тебя. Это моя последняя возможность.
- Последняя, - подтвердил тот, и они замолчали, молчали долго, сидели и
молчали.
- Более сорока лет прошло, - заговорил он снова, - с тех пор как мы с тобой
впервые встретились в каком-то полуразрушенном еврейском кабачке у Босфора.
Луна, как бесформенный желтый кусок швейцарского сыра, висела среди облаков
и светила сквозь сгнившие балки на нас, это я еще отлично помню. Ты,
Берлах, был тогда молодым полицейским специалистом из Швейцарии на турецкой
службе, тебя призвали, чтоб провести какие-то реформы, а я - я был уже
повидавшим виды авантюристом, каким остался до сих пор, жадно стремившимся
вкусить свою неповторимую жизнь на этой столь же неповторимой и
таинственной планете. Мы полюбили друг друга с первого взгляда, сидя среди
евреев в лапсердаках и грязных греков. Но когда эта проклятая водка,
которую мы пили тогда, этот перебродивший сок бог весть каких фиников, это
огненное порождение чужеземных нив под Одессой, которое мы опрокидывали в
себя, затуманило нам головы и глаза наши, как горящие угли, засверкали в
турецкой ночи, наш разговор стал горячим. О, я люблю вспоминать этот час,
определивший твою и мою жизнь!
Он засмеялся.
Старик сидел и молча глядел на него. - Один год остался тебе, - продолжал
он, - и сорок лет ты упорно следил за мной. Таков счет. О чем мы спорили
тогда, Берлах, в этой затхлой харчевне в предместье Тофане, окутанные дымом
турецких сигарет? Ты утверждал, что человеческое несовершенство, тот факт,
что мы никогда не можем точно предсказать поступок другого, предугадать
случай, во все вмешивающийся,-вот причина, неизбежно способствующая
большинству преступлений. Ты называл глупостью совершение преступления,
потому что нельзя обращаться с людьми, как с шахматными фигурами. Я же
говорил - больше из желания противоречить, чем по убеждению, - что как раз
запутанность человеческих отношений и толкает на преступления, которые
нельзя раскрыть, именно потому-то наибольшее число преступлений и
совершается безнаказанно, что о них не подозревают, они остаются в тайне.
Продолжая спорить, подогретые адским пламенем напитков, которые подливал
нам хозяин, а больше подстрекаемые нашей молодостью, мы в тот момент, когда
луна скрылась над Ближним Востоком, в задоре заключили с тобой пари, пари,
которое мы заносчиво выкрикнули в небо, как ужасную остроту, от которой
нельзя удержаться, даже если она является богохульством, - только потому,
что нас привлекает соль ее, - как дьявольское искушение духа духом.
- Ты прав, - сказал спокойно старик, - мы заключили тогда с тобой это пари.
- Ты не думал, что я сдержу свое слово,-засмеялся другой, - когда мы на
следующее утро с тяжелыми головами проснулись в этой глухой харчевне-ты на
ветхой скамейке, а я под еще мокрым от водки столом.
- Я не думал,- ответил Берлах,-что человек в состоянии сдержать такое
слово. Они помолчали.
- Не введи нас во искушение,-снова начал посетитель. - Твоя честность
никогда не подвергалась искушению, но твоя честность искушала меня. Я
сдержал смелое пари-совершить в твоем присутствии преступление, и совершить
его так, чтобы ты не мог доказать его.
- Через три дня,- сказал старик тихо, погруженный в воспоминания, - когда
мы с немецким коммерсантом шли по мосту Махмуда, ты на моих глазах столкнул
его в воду.
- Бедняга не умел плавать, да и ты был в этом деле столь неискусен, что
после твоей неудачной попытки спасти его тебя самого еле живого вытащили из
грязных вод Золотого Рога, - продолжал другой невозмутимо. - Убийство было
совершено в сияющий летний турецкий день, дул приятный ветерок с моря, на
оживленном мосту, совершенно открыто, на глазах у влюбленных парочек из
европейской колонии, магометан и местных нищих, и тем не менее ты не смог
доказать его. Ты приказал арестовать меня, но напрасно. Многочасовые
допросы оказались бесполезными. Суд поверил моей версии о самоубийстве
коммерсанта.
- Тебе удалось доказать, что коммерсант был на грани банкротства и тщетно
пытался спасти положение, прибегнув к обману, - горько признал старик,
побледнев.
- Я тщательно выбирал свою жертву, мой друг, - засмеялся другой.
- Так ты стал преступником,-ответил комиссар.
- То, что я являюсь в некотором роде преступником, я не могу полностью
отрицать,-небрежно сказал он. - Со временем я становился все более искусным
преступником, а ты все более искусным криминалистом; но тот шаг, на который
я опередил тебя, ты так никогда и не смог наверстать. Я все время возникал
на твоем пути, как серое привидение, все время меня подмывало совершать у
тебя под носом все более смелые, дикие и кощунственные преступления, а ты
никогда не мог доказать их. Дураков тебе дано было побеждать, но тебя
побеждал я.
Затем он продолжал, внимательно и насмешливо наблюдая за стариком.
- Вот так мы и жили. Ты - в подчинении у своих начальников, в твоих
полицейских участках и душных кабинетах, старательно отсчитывая одну
ступеньку за другой по лестнице скромных успехов, воюя с ворами и
мошенниками, с несчастными горемыками, никогда не находящими своего места в
жизни, и с жалкими убийцами в лучшем случае; я же-то во мраке, в дебрях
затерянных столиц, то в блеске высокого положения, увешанный орденами, из
озорства творя добро, поддаваясь минутному капризу и так же сея зло. Какая
завлекательная забава! Твое страстное желание было - разрушить мне жизнь,
мое же - тебе назло отстоять ее. Поистине одна ночь связала нас навечно!
Человек, сидящий за письменным столом Берлаха, ударил в ладоши, - это был
одинокий зловещий удар.
- Теперь наши карьеры подошли к концу, - воскликнул он.- Ты вернулся в свой
Берн, наполовину потерпев неудачу, вернулся в этот сонный, простодушный
город, о котором никогда не знаешь, что в нем есть еще живого, а что уже
мертво, а я вернулся в Ламбуэн, опять-таки из прихоти. Люди охотно
завершают круг: ведь в этой богом позабытой деревушке меня когда-то родила
какая-то давным-давно погребенная женщина, родила, ни о чем не думая и
довольно бессмысленно, вот мне и пришлось в тринадцать лет дождливой ночью
убраться отсюда. И вот мы опять здесь. Брось, дружище, все это не имеет
смысла. Смерть не ждет.
И почти незаметным движением руки он метнул нож, почти коснувшийся щеки
Берлаха и вонзившийся глубоко в кресло. Старик не шевельнулся. Другой
засмеялся.
- Значит, ты думаешь, я убил этого Шмида?
- Мне поручено вести это дело, - ответил комиссар.
Другой встал и взял папку со стола.
- Я забираю ее с собой.
- Когда-нибудь мне удастся доказать твои преступления, - повторил Берлах,-
и сейчас последняя возможность сделать это.
- В этой папке единственные, хотя и скудные доказательства, которые Шмид
собрал для тебя в Ламбуэне. Без этой папки ты пропал. Копий у тебя нет, я
знаю тебя.
- Нет, - подтвердил старик, - копий у меня нет.
- Не хочешь ли воспользоваться револьвером, чтобы остановить меня?-спросил
|
