 |
"экономическими причинами". В подтверждение этой теории, Анри Деган указывает в
журнале Revue de metaphysique et de morale, что закон народонаселения, не будучи
единым, постоянным и неизменным, применимым in abstracto к целым нациям, --
особый для различных социальных групп или "общественных классов" и меняется
вместе с экономическими условиями существования. И это совершенно верно. Но
каким же иным путем могут действовать эти условия, как не развивая
предусмотрительность, боязнь иметь детей, эгоизм или альтруизм, словом, все
чувства, которые желают устранить и которые являются истинными двигателями?
Можно подумать, что воля, это "субъективное начало" не играет никакой роли в
данном случае и что дети рождаются помимо родителей, под таинственным влиянием
"экономических условий".
Деган справедливо замечает, впрочем, что в эпоху возникновения в стране
мануфактурной промышленности (противопоставляемой в этом случае машинной)
значительная полезность рабочих рук устраняет опасность интенсивного развития
пауперизма в рядах рабочего класса: каждая семья находит выгоду в увеличении
числа своих членов, потому что каждый ребенок становится добытчиком. Таким
образом в мануфактурный период Англии, от 1840 до 1870 г., ее рождаемость
поднялась с 32,6 до 36 рождений на 1000 жителей. Это -- поразительный факт, но
он как нельзя лучше доказывает вместе с тем влияние психологических двигателей,
без которых экономические условия не могли бы действовать. При мануфактурном
способе производства, каждая многочисленная семья "увеличивает шансы своего
благосостояния, и народонаселение возрастает", потому что отец семейства не
видит неудобства в произрождении детей, а это психологическая, а не механическая
причина. Затем появляются машины; вместе с ними -- уменьшение ручного труда,
увеличение числа незанятых рабочих, безработица, "прогрессивно возрастающая
замена в мастерских мужчины женщиной, и как неизбежный результат всего этого --
понижение рождаемости, увеличение детской смертности, депопуляция". Так как в
Англии нуждающееся население превосходит численно совокупность среднего и
высшего класса, то Деган заключает отсюда, что понижение общего процента
рождаемости объясняется именно уменьшением числа рождений в бедной части
населения, т. е. в рабочем классе. Это возможно; но не следует, однако,
забывать, что средние классы также ограничивают свою плодовитость, и еще в
большей степени. Во всяком случае во Франции городское рабочее население,
занятое в машинном производстве, недостаточно многочисленно, чтобы его влиянием
объяснялось общее понижение рождаемости. Крестьяне вместе с буржуазией
содействуют последнему в большей степени. Следовательно не бедность, а
благосостояние является одной из главнейших причин слабой рождаемости во
Франции. Не следует конечно держаться того мнения, что богатство, вообще говоря,
препятствует росту населения, так как, напротив того, "человек, -- говорит
Левассёр, -- живет богатством, и чем более у него богатства, тем более у него
средств для содержания многочисленного населения"; если в Бельгии приходится в
двадцать раз более жителей на каждый квадратный километр, чем в Швеции, то это
потому, что она извлекает из почвы и своих мастерских достаточно средств для их
существования. "Но, -- прибавляет Левассёр, -- наибольший контингент приращения
населения доставляется, вообще говоря, не обеспеченными классами". Дело в том,
что обеспеченные классы не желают ни уменьшать своих собственных ресурсов,
налагая на себя лишние обязанности, ни подвергать своих детей опасности перейти
в низшее положение. Эгоизм сливается в этом случае для них с альтруизмом.
При известных формах цивилизации, говорит в свою очередь Демолэн, вопрос об
устройстве детей легко и естественно разрешается самым механизмом социальных
условий. Так бывает, например, в обществах, где еще более или менее сохранилась
семейная община: там родители могут рассчитывать на помощь общины в деле
воспитания и устройства своих детей. Известно, что Восток отличается обилием
детей. Во Франции сравнительно высокая рождаемость поддерживается лишь среди
"немногочисленного населения, более или менее сохранившего общинное устройство",
как, например, в Бретани, в Пиренеях, в гористой центральной области. Демолэн
констатирует, что на противоположной оконечности социального мира та же
плодовитость наблюдается в обществах с индивидуалистической организацией. Там
судьба детей обеспечивается не общиной, а "интенсивным развитием личной
инициативы, воспитываемой в молодых людях способностью самим создавать свое
положение". Отцам семейств не приходится заботиться об устройстве своих детей;
они не дают им денежного обеспечения. Во Франции многочисленные семьи составляют
такое подавляющее бремя для родителей, что, при всей их доброй воле, у них
остается лишь одно средство: избегать их. Они не могут рассчитывать в деле
устройства детей ни на помощь общины, уже разложившейся, ни на инициативу
молодежи, мало развиваемую воспитанием. Отказавшись таким образом от надежды на
возможность воспитать и пристроить многочисленное семейство, сведя свои заботы к
минимуму, к устройству одного или двух детей, "они склонны предоставлять самим
себе наибольшую сумму наслаждений". К бездетным или малодетным родителям очень
приближается "тип эгоистов-холостяков". У них нет никаких побуждений к
сбережению и жертвам, вызываемым необходимостью воспитать и устроить
многочисленное семейство. С другой стороны, дети, привыкшие гораздо более
рассчитывать на помощь родителей, чем на собственную инициативу, мало склонны
создавать себе независимое положение во Франции или за границей; вследствие
этого они тяготеют преимущественно к административной карьере. Чтобы
противодействовать этому стремлению, "увеличивают количество экзаменов"; но это
не помогает. Толпа все возрастает, и для того чтобы пробить себе карьеру,
приходится "выбиваться из сил". Отсюда -- переутомление в школах. Таким образом
различные причины понижения рождаемости, на которые ссылаются экономисты,
вытекают из единственной первоначальной причины: семейного положения,
обусловленного современным социальным строем.
Прибавим к этому, что новый способ воспитания, вместе с развитием скептицизма и
отрицательных верований, разрушил многие моральные сдерживающие силы в молодых
поколениях. Кроме того, наши дурные законы о печати и продаже спиртных напитков
дают возможность пороку всюду проникать со своими соблазнами и примерами; эти
законы даже обращают кабак и алкоголизм в необходимые орудия правительства. Но
беспорядочное поведение во всех его формах -- враг плодовитости.
В занимающем нас вопросе был выдвинут на сцену еще один факт: влияние
католического духовенства. Одни видят в нем агента бесплодия, другие --
плодовитости. По мнению первых, учение римской церкви, рассматривающее
религиозное безбрачие мужчин и женщин как высшую добродетель, содействует
уменьшению числа браков. "Бельгийская статистика показывает, -- говорит
Секретан, -- что самая слабая рождаемость замечается среди населения, наиболее
подчиненного влиянию духовенства. Во Франции бретанское население плодовито не
потому, что оно клерикально, а потому, что оно невежественно и бедно. Это
доказывается тем, что свободомыслящий пролетариат городов также очень плодовит.
Отсутствие представлений о загробном мире не вредит рождаемости. Для всех
сомневающихся желание бессмертия может быть удовлетворено лишь в форме
потомства. Это, как говорил Наполеон, единственное средство избегнуть смерти". В
подтверждение этого чрезмерно преувеличенного положения ссылаются еще на тот
факт, допускающий очень различные толкования, что в Париже наибольшей
неподвижностью отличается народонаселение религиозных, но богатых кварталов.
Согласимся прежде всего, что вместе со многим хорошим мы обязаны католицизму
также и многим дурным. Католические страны производили внутри себя вредный
подбор, благодаря злоупотреблению безбрачием и нетерпимости. Безбрачие мешало
оставлять потомство наиболее религиозным, наиболее глубоко и страстно верующим
индивидам; таким образом католицизм сам исторгал из своих недр большую часть
своих высших элементов, свое избранное меньшинство святых и идеалистов. Этот
процесс сравнивали с проектом некоторых криминалистов, желавших уничтожить
преступность, препятствуя преступникам оставлять потомство. Буддизм почти погиб
в Индии, благодаря косвенному влиянию колоссального развития аскетизма,
продолжавшемуся в течение долгого периода. Действуя против своего собственного
избранного меньшинства, католицизм в то же время истреблял другие энергичные умы
и характеры, склонявшиеся к независимости мнений, ереси и страстному неверию,
которое само очень часто является формой религиозного энтузиазма. Испания, как
это показал Гальтон, с особой энергией предавалась этой кровавой операции,
лишавшей ее лучших органов. Франция, благодаря религиозным войнам и отмене
Нантского эдикта (как позднее путем революции), истребила или выгнала за границу
драгоценные умственные элементы, энергические характеры и преисполненные верой
души. Не разделяя утверждений некоторых дарвинистов, что наш настоящий
индифферентизм и скептицизм объясняются этим двойным, продолжавшимся целые века
устранением верующих католиков и не-католиков, -- так как развитие философии и
наук также должно быть принято во внимание, -- нельзя не признать однако, что
католицизм усердно трудился над своим собственным прогрессивным падением и
уничтожением. Присоедините сюда его стремление материализировать культ, придать
внешний характер религиозному чувству, сделать формальной религию, все значение
которой в ее внутренней основе, и вы поймете, что целым рядом этих подборов в
обратную сторону противники язычества достигали того, что все более и более
обращали в язычество католические страны. Самыми поразительными примерами этого
служат Италия и Испания; но даже и Франция не избегла подобной участи.
В самом деле, во всех европейских странах относительное число католиков
уменьшается в пользу евреев и протестантов. Взяв на удачу цифры одной переписи,
доктор Ланьо констатировал, что во Франции приращение католиков, протестантов и
евреев выразилось следующими цифрами 0,33%; 1,10%; 2,27%. В Пруссии вычисления,
произведенные за большие промежутки времени дали те же результаты. Загляните в
Готский Альманах, и вы убедитесь, что каждая перепись указывает на относительное
уменьшение немецких католиков. В 1871 г., в Германии приходилось на 1000 жителей
362 католика; в 1890 г. их оказалось уже только 357. То же самое подтверждается
относительно всей Европы: с 1851 по 1864 г. ежегодное возрастание числа
католиков определялось в 0,48%, тогда как возрастание числа протестантов и
евреев равнялось 0,98% и 1,53%. Эти цифры относятся между собой, как 1 к 2 и
3,3. "Невозможно допустить, -- говорил когда-то Монтескьё, -- чтобы католическая
религия просуществовала в Европе еще пятьсот лет. Протестанты будут становиться
более богатыми и могущественными, а католики -- более слабыми".
Несмотря на это, мы не можем согласиться с мнением, что в вопросе о
народонаселении католические верования не оказывали и не оказывают до сих пор
благотворного влияния. Известно, что католическое духовенство грозит проклятием
семьям, добровольно ограничивающим число своих детей. То же самое впрочем
следует сказать и о протестантстве. Но почему же в таком случае, спрашивают нас,
у католиков оказывается менее детей, чем у протестантов? Мы думаем, что в числе
других причин это объясняется и тем, что, несмотря на свои формальные
запрещения, католическая религия насаждает в настоящее время менее суровую
мораль. Под влиянием мысли, что достаточно отпущения греха, полученного рано или
поздно на исповеди, практикуются всякого рода сделки с совестью. Часто также
религия мужа более поверхностна и формальна, нежели у жены, и последняя в конце
концов пассивно подчиняется воле главы семейства. Впрочем ресурсы католической
казуистики неисчерпаемы; один из них заключается в молчании и закрывании глаз.
Школа Леплэ сильно обвиняла наши законы о наследстве, которые, говорит она,
применяясь систематически в течение ста лет, подорвали родительскую власть,
разрушили семейный очаг, ослабили все семейные узы. Эта причина, по словам
сторонников этой школы, оказывает свое влияние преимущественно на миллионы наших
мелких сельских собственников; между тем именно деревни, а не города, во все
времена и во всех странах производят достаточное число жизней, чтобы возместить
общие потери нации. Этот источник ослабляется боязнью раздела после смерти,
рассеивающего небольшое и с таким трудом приобретенное имущество.
В этих обвинениях много справедливого. Отцу семейства удается, путем долгого
труда, основать торговый дом или земельную собственность и обеспечить их, так
сказать, органическое единство, часто являющееся условием прочного
благосостояния. После его смерти вмешивается закон, обязывающий семью произвести
продажу при условиях, неизбежно понижающих цену имущества, и составляющий
настоящее посягательство на собственность, своего рода нарушение личного права и
косвенный грабеж. Если ни у кого из детей не оказывается достаточно денег, чтобы
выкупить отцовское имущество, последнее переходит в чужие руки или же,
разделенное на сравнительно жалкие части, бесследно исчезает, причем
значительная доля его достается нотариусам, стряпчим и судьям. Как назвать это
вторжение государства? Неужели думают, что такой грубой революционной мерой
охраняются права отца или даже детей? Единственное средство для отца семейства
обеспечить нераздельность своего имущества -- иметь единственного сына. Вот его
защита против государства, и в конце концов государство оказывается побежденным.
Отец обходит закон об обязательном разделе, упраздняя младших сыновей. "Старый
порядок, -- говорит Виэль Кастель, -- создавал старших сыновей; настоящий
порядок создает единственных37". "Крестьянин, -- говорит со своей стороны Гюйо,
-- так же не допускает дробления своего поля, как дворянин -- отчуждения замка
своих предков. Оба предпочитают скорее коверкать свои семьи, чем свои владения".
В России периодический передел земли происходит или по душам мужского пола, или
по дворам. Сразу же видно, говорит Анатоль Леруа-Больё, что эта система раздела
способствует увеличению населения. Каждый сын, явившийся на свет или достигший
известного возраста, приносит семье новый клочок земли. "Вместо того чтобы
уменьшать отцовское поле дроблением его, -- замечает Леруа-Больё, --
многочисленное потомство увеличивает его...". Вследствие этого из всех
европейских стран в России совершается наиболее браков и последние наиболее
плодовиты. Даже во Франции, там, где закон не может оказывать влияния на
отцовские расчеты, замечается обилие детей. Так бывает часто (но не всегда)
среди пролетариата, которому нечего делать и который не тревожится мыслью о
разделе. Так бывает среди рыбаков, эксплуатирующих море, не подлежащее разделу.
Напрасно пытались объяснить их плодовитость употребляемой ими пищей: здесь мы
также имеем дело не с физиологическим, а с общественным явлением. "Рыбаки, --
говорит Шейссон, -- имеют много детей, потому что они могут иметь их
безнаказанно, без дробления наследства, и потому что каждый юнга, как и ребенок
|
|
АСТРОЛОГИЯ
