 |
у Вакха. Потребность видеть, путешествовать, учиться заменяется
потребностью учить других и говорить. Счастье для старика, если
в нем осталась любовь к науке, к музыке, к театру, вообще
известная восприимчивость к внешнему миру, что у некоторых
сохраняется до самых преклонных лет. То, что человек имеет в
себе, никогда ему так не пригодится, как в старости. Правда,
большинство, тупое, как всегда, превращаются к старости
постепенно в автоматы; они думают, говорят и делают постоянно
одно и то же, и никакое внешнее впечатление не в силах сбить их
с этого направления или пробудить в них новую мысль. Говорить с
такими господами -- то же, что писать на песке: следы стираются
почти мгновенно. Конечно, такое старчество -- не что иное, как
смерть. -- Природа словно хотела символизировать наступление
второго детства, в старости третьим прорезыванием зубов, что,
хотя и редко, но встречается.
Прогрессивная убыль всех сил с приближением старости --
явление, конечно, печальное, но необходимое, даже благотворное,
ибо иначе смерть, которой эта убыль расчищает дорогу, была бы
слишком тяжела. Поэтому высшее благо, какое нам дает очень
глубокая старость, -- это чрезвычайно легкое умирание, не
вызванное никакими болезнями, без всяких страданий -- смерть
совсем не чувствительная, описание которой можно найти во II
томе моего главного труда (гл. 41).
В Ветхом Завете (псалом 90, 10) продолжительность жизни
определяется в 70, самое большее в 80 лет, и что еще важнее, --
Геродот (1,32 и III, 22) говорит то же самое. Но это неверно и
основывается на грубом, поверхностном толковании каждодневного
опыта. Ведь если бы естественная продолжительность жизни была
70 -- 80 лет, то люди умирали бы в эти года от старости; на
самом же деле -- не так: они в этом возрасте, как и в более
молодом, умирают от болезней, а так как болезнь есть очевидная
аномалия, то такую смерть нельзя назвать естественной. В
сущности век человека -- 90 -- 100 лет; в эти годы люди умирают
только от старости, без болезней, без хрипа, без судорог, без
предсмертной борьбы, иногда даже не бледнея, большей частью
сидя, после еды: они, собственно, даже не умирают, а просто
перестают жить. Смерть раньше этого возраста вызывается лишь
болезнями, а потому преждевременна. Упанишады вполне правы,
определяя естественную продолжительность жизни в 100 лет.
Человеческую жизнь нельзя, в сущности, назвать ни длинной,
ни короткой35, так как, в сущности, она именно и служит
масштабом, которым мы измеряем все остальные сроки.
Различие юности и старости в том, что у первой в
перспективе -- жизнь, у второй -- смерть, что первая имеет
короткое прошлое и долгое будущее, вторая -- наоборот. Правда,
старик имеет лишь смерть перед собою, у юноши же впереди --
жизнь; но еще вопрос, что привлекательнее, и не лучше ли,
вообще говоря, иметь жизнь позади, чем пред собою? Ведь сказано
же в Экклезиасте (7, 2): "День смерти лучше дня рождения". Во
всяком случае желать прожить очень долго -- желание весьма
смелое; недаром испанская пословица говорит: "кто долго живет
-- видит много зла".
Правда, вопреки астрологии, судьба отдельного человека не
бывает начертана на планетах, но они указывают жизненный путь
"человека вообще", в том смысле, что каждому возрасту
соответствует какая-нибудь планета и таким образом, жизнь
проходит под влиянием всех планет поочередно. -- В десять лет
нами управляет Меркурий. Подобно этой планете, человек быстро и
свободно движется в очень небольшом круге; незначительные
мелочи способны его взволновать; но учится он много и легко,
под руководством бога хитрости и красноречия. С двенадцатым
годом наступает царство Венеры; юношей всецело овладевают
любовь и женщины. -- На тридцатом году мы находимся под
влиянием Марса; человек становится резким, сильным, смелым,
воинственным и гордым. -- В сорок лет мы под действием четырех
планетоид; поле жизни как бы расширяется, мы служим полезному
под влиянием Цеpepы, имеем собственный очаг в силу влияния
Весты, научились, благодаря Палладе, тому, что следовало знать
и подобно Юноне в доме царит супруга36. В пятьдесят лет над
нами владычествует Юпитер. Человек пережил большинство
современников, и чувствует свое превосходство над новым
поколением. Он еще сохранил все свои силы, богат опытом и
знаниями; в зависимости от личных данных и положения своего он
имеет тот или иной авторитет у окружающих. Он не хочет более
повиноваться, а желает сам повелевать. Теперь он больше всего
пригоден к тому, чтобы стать руководителем, правителем в той
или иной сфере. 50 лет -- апогей человека. На шестидесятом году
настает время Сатурна, является свинцовая тяжесть,
медлительность и инертность:
"Люди старые -- что мертвецы,
Недвижны, вялы, бледны -- как свинец".
("Ромео и Джульетта". Действие II, сцена 5)
Наконец является Уран; тогда, как говорят, пора идти на
небо. Нептуна, названного так по недомыслию, я не могу
упомянуть здесь, раз нельзя назвать его по-настоящему имени --
Эросом; не то я постарался бы показать, как конец соединяется с
началом, каким образом Эрос оказывается в тайной связи со
смертью и как, в силу этой связи, подземное царство Оркус или
Амантес египтян (Plutarch, de Iside et 0s., с. 29) оказывается
не только берущим, отнимающим, но и дающим, так что смерть
является творцом жизни. Именно из этого Оркуса рождается все; в
нем находилось все, что живет ныне; если бы только нам удалось
понять фокус, посредством чего это происходит, тогда все стало
бы ясным.
Примечания
1 Народы, рабы и победители всегда признавали, что высшее
благо человека -- его личность.
2 Как в день, подаривший тебя миру, солнце приветствовало
светила, так и ты рос по тем же законам, какие вызвали тебя к
жизни. Таким ты всегда останешься; нельзя уйти от самого себя;
-- так говорили сибиллы и пророки; никакая власть, никакое
время не могут разбить раз созданной и развивающейся формы
жизни.
3 Имеешь одно -- будешь иметь и другое.
4 "Один покидает свой роскошный дворец, чтобы прогнать
скуку, но тотчас возвращается назад, не чувствуя себя
счастливее в другом месте. Другой спешно бежит в свое имение,
словно там надо тушить пожар; но едва достигнув границ имения,
он начинает скучать и или предается сонливости и старается
забыться, или же спешно возвращается в город" (III, 1073).
5 Природа постоянно совершенствуется, переходя от
механикохимического процесса в неорганическом мире к
растительности с ее глухим самоощущением и далее к животному
царству, где уже заметны разум и сознание; эти слабые ростки
развиваются постепенно дальше, и последним, величайшим усилием
достигается человек; его интеллект -- апогей и цель творений
природы, самое совершенное и трудное, что она смогла
произвести. Однако и в пределах человеческого рода разум
представляет многочисленные и заметные градации и крайне редко
достигает высшего развития -- действительно высокой
интеллигентности.
Понимаемая в узком, строгом смысле, она является
труднейшим и высшим творением природы и вместе с тем самым
редким и ценным, что есть на свете.
При такой интеллигентности появляется вполне ясное
сознание, а следовательно -- отчетливое и полное представление
о мире. Одаренный ею человек обладает величайшим земным
сокровищем -- тем источником наслаждений, по сравнению с
которым все другие -- ничтожны. Извне ему не требуется ничего,
кроме возможности без помех наслаждаться этим даром, хранить
этот алмаз. Ведь все другие -- не духовные -- наслаждения суть
низшего рода; все они сводятся к движениям воли, т. е. к
желаниям, надеждам, опасениям, усилиям, -- направленным на
первый попавшийся объект. Без страданий при этом не обойтись; в
частности, достижение цели обычно вызывает в нас разочарование.
Наслаждения духовные приводят лишь к уяснению истины. В царстве
разума нет страданий, есть лишь познание. -- Духовные
наслаждения доступны, однако, человеку лишь чрез посредство, а
следовательно, и в границах его собственного разума: "весь
имеющийся в мире разум бесполезен для того, у кого его нет".
Единственная невыгода, связанная с этим преимуществом, это та,
что во всей природе восприимчивость к боли повышается
параллельно с разумом, а следовательно, здесь достигает высшего
предела.
6 В сущности вульгарность состоит в том, что желания
преобладают в сознании человека над познавательной
способностью, и эта последняя становится в служебное отношение
к воле; следовательно, раз воля не нуждается в услугах
познания, раз нет ни крупных, ни мелких мотивов, сознание
дремлет и наступает полное отсутствие мыслей. Желание без
сознания самое низменное, что только возможно: оно присуще
всякому полену, в котором и обнаруживается в момент его
падения. Состояние это и есть вульгарность. Здесь действуют
лишь органы чувств, да та ничтожная доза разума, какая
необходима для восприятия ощущений. Посему вульгарный человек
доступен всем впечатлениям, тотчас воспринимает все, что
говорится вокруг; каждый слабый звук, мельчайшее обстоятельство
немедленно возбуждают, как и у зверей, его внимание. Такое
состояние отражается на его лице и на всей наружности, --
получается вульгарный вид, особенно отталкивающий и, если --
как это обычно бывает, -- воля, заполняющая собою все сознание,
-- низменна, эгоистична и зла.
7 Все на земле изменяется, все скоротечно; всего же что ни
цветет ни живет на земле, человек скоротечней" и сл.
8 Не стоит досадовать на людскую низость: что бы о ней ни
говорили. она -- сила.
9 Высшие классы с их блеском, роскошью, великолепием и
разного рода тщеславием могут сказать: наше счастье всецело вне
нас: его центр -- головы других людей".
10 Соответствует нашему понятию "типа".
11 Партийный дух.
12 Закон не заботится о мелочах.
13 Рыцарская честь -- порождение высокомерия и глупости.
(Противоположный принцип резче всего выражен словами: "Нищета
людей -- наследие Адама"). Замечательно, что это безмерное
высокомерие встречается исключительно среди последователей тех
религий, которые обязывают верующих к крайнему смирению; ни в
древности, ни в других частях света не исповедуется этот
принцип рыцарской чести. Однако его возникновению мы обязаны не
религии, а феодализму, при котором каждый дворянин мнил себя
сувереном и поэтому не признавал над собою никакого людского
суда; он привык верить в полнейшую неприкосновенность, святость
своей личности, и всякое покушение на нее, всякий удар, всякое
бранное слово казалось ему преступлением, заслуживающим смерти.
|
BIGLIB
