 |
пять ульев и всего необходимого инвентаря, чтобы сделать кочующий пчельник
на базе грузовика ГАЗ-66 с прицепом - с ней можно было все лето ползать по
"треугольнику": лучшего предлога не придумать.
С первого же дня знакомства со своей "женой" Георгий понял, что вряд
ли когда свыкнется с мыслью, что они так и останутся чужими людьми. И что
станут жить под одной крышей как начальник и подчиненный, а не как мужчина
и женщина.
Еще в Москве Георгий привез Татьяну к себе домой и, говоря языком
бабников, распустил перья. Она весьма искусно ему подыгрывала, пила
шампанское, кокетничала и заметно хотела понравиться, что было совершенно
естественно: пожалуй, не одна она из "женского батальона" с удовольствием
бы поехала поработать года на два в экзотических условиях фермы в
карельских сопках среди голубых озер и рек, где плещется форель. Вместо
того чтобы прислуживать какому-нибудь ожиревшему директору оборонки или
вовсе таскать белье и стелить постели в гостинице, попутно выполняя
литерные мероприятия.
Он почти не сомневался в успехе первого вечера и порой мстительно
вспоминал свою бывшую законную жену, в простреленной постели которой
наверняка уже лежал любовник, о котором она напоминала часто и навязчиво.
После двух ночи Георгий открыл дверь ванной комнаты.
- Старший лейтенант Курдюкова! Сначала сюда, а потом - в койку!
- Есть, товарищ майор! - откликнулась Татьяна и без всяких комплексов
попросила халат или, на крайний случай, длинную мужскую рубашку, потому
что ночью она зябнет.
Он дал ей халат и пообещал, что сегодня будет тепло и, может быть,
даже жарко.
Пока он на правах хозяина прибирался на кухне, Татьяна выполнила
приказ, и Георгий явился в спальню как молодожен к брачному ложу.
- Извините, товарищ майор, - вдруг трезвым и холодноватым голосом
сказала она, - служба на сегодня кончилась. Я и так работала до двух
часов. Спокойной ночи.
Он тогда еще не поверил в стопроцентное "динамо", хотел пошутить:
- Я по легенде - бабник и обязан работать всю ночь. К тому же нам
следует приспосабливаться друг к другу, не так ли?
- Непременно, Георгий Петрович. Вот и будем приспосабливаться.
- Так в чем же дело? Сейчас и начнем.
- Начнем. Идите спать. На диван. Или мне уйти?
Он ощутил прилив раздражения от ее внезапной сухости и решительности,
однако настаивать сейчас, тем более проявлять свою волю было глупо. Судя
по ее тону, она не моргнув глазом пойдет на обострение, и вовсе не из-за
своего целомудрия, а из-за какой-то жесткой принципиальности. Ко всему
прочему, Георгий вспомнил отеческое предупреждение Зарембы и совет найти
общий язык. Он сел на край постели.
- Ты меня сбила с толку, - сказал он, смиряя гордыню. - Прошу
прощения... - Скажи, что ты имела ввиду, когда говорила... о
приспособлении друг к другу? - Георгий будто бы заботливо подоткнул одеяло
под ее ноги.
- А то и имела, - не сразу сказала она. - Придется приспосабливаться
жить под одной крышей, изображать семейную пару, разыгрывать то любовь и
согласие, то ревность и ссоры. Если, конечно, после этой ночи вы от меня
не откажетесь.
Георгий и тогда не поверил в искренность, зная по опыту, как самые
опытные шлюхи умеют разыгрывать неприступных девочек-дюймовочек. Он сделал
вид, что вполне удовлетворен ответом, попросил извинения и ушел спать в
зал, на диван. И всю ночь не мог уснуть от одной лишь мысли, что он, Жора
Поспелов, никогда не знавший отказа, вынужден спать сейчас в одной
квартире с молодой, приятной женщиной, которая пусть и не возбуждает такую
дикую страсть, как бывшая жена, однако притягивает воображение новизной
ощущений; вынужден ворочаться с боку на бок, без конца думать о ней,
представлять, как бы это все восхитительно у них произошло. И тихо злиться
от собственного бессилия, и вспоминать, как он с блеском выхватил из
грязных рук не какого-нибудь старшего лейтенанта спецслужбы, а саму "Мисс
Очарование". Взял одной смелостью и напором, будто крепость на шпагу!
Правда, и первая их ночь тоже походила на насилие, только вместо истерики,
обиды и стрельбы родилось совершенно обратное: Нина покорилась ему и сама
назвала мужем, отныне и навеки...
Под утро он окончательно накрутил себя, взвел и разозлился на
Татьяну, решив отказаться от ее участия в разведоперации. С этой мыслью он
и уснул, сжав кулаки и стиснув зубы, ругая ее про себя так же, как вчера
Нину - шлюха, тварь, дрянь...
Тогда и в голову не пришло, что Татьяна за стенкой тоже не спала,
тоже думала, вспоминала... И тоже уснула под утро, всего на пару часов,
потому что в семь разбудила его тем, что готовила на кухне завтрак и, не
зная "секретов" старой поспеловской мебели, уронила дверцу настенного
шкафа, оторванную во время переезда, так и не отремонтированную.
Он лежал и делал вид, что не проснулся. Ее инициативу он сначала
расценил как желание угодить, подлизаться, искупить как-то издержки
собственных принципов.
Потом Татьяна осторожно вошла в комнату, постояла возле "спящего",
сделала движение, чтобы тронуть за плечо, но вместо этого как-то бережно
прикоснулась к сжатому кулаку на подушке, погладила и осторожно, один по
одному, распрямила пальцы. И второй кулак отчего-то разжался сам...
- Не притворяйся, - сказала с улыбкой. - Вставай, я приготовила
завтрак. Начнем есть наш пуд соли. В этот момент Георгию вспомнилось, что
у Татьяны есть сын, живущий с бабушкой где-то в Новгородской области. От
мысли об этом ребенке эта строптивая, дразнящая, своенравная женщина
предстала перед ним с неуловимой печатью иного качества - материнства,
которое служило некой защитой от всякого на нее посягательства. За ее
плотью стояла еще одна плоть, еще одна живая душа, и всякое оскорбление,
нанесенное ей, немедленно отзывалось в ребенке. Что бы он, Жора Поспелов,
чувствовал, если бы кто-то чужой посмел оскорбить его мать?
Посмел говорить с ней развязно, предлагать "приспособиться"?
А сын Татьяны еще маленький и не способен отомстить за мать.
Неожиданным образом увязанные эти мысли в один момент развеяли все
ночные мысли и страсти. Только осталась одна мстительная в отношении
бывшей жены, за насилие над которой никогда никто не отомстит, потому что
некому мстить: Нина о детях и слышать не хотела! И он когда-то не хотел,
но к тридцати, и еще чуть раньше, окончательно созрел, потому что начал
матереть, ощущать опасность своей работы, страх, уровень риска и
эфемерность жизни. Словишь пулю - и ничего после тебя не останется!
Никого! Жена? Так жена, как поется в старой казачьей песне, погорюет и
забудет про меня...
- Вставай, - Татьяна положила руку ему на лоб. - Остыла твоя горячая
голова, утро вечера мудренее, вставай. Георгий осторожно убрал ее
дразнящую ладонь: эти игрушки в утреннюю ласку после ночного "динамо" были
известны и означали единственное - Татьяна не хотела портить с ним
отношения и выбрала неприемлемую для него тактику постоянно подогревать
чувства и воображение, но всякий раз ускользать из рук под самыми разными
предлогами. Эдакая кошечка с мышью.
Только Георгий сам привык быть котом.
- Отлично, - холодно проговорил он и встал. - Ты сделала выбор в
наших отношениях. Я тоже. Люблю, когда у меня развязаны руки. Когда с
товарищем по службе связывают только служебные, а не постельные дела.
Вероятно, тогда она приняла это за шутку или за некую месть
уязвленного мужского самолюбия и серьезно к его словам не отнеслась. На
деле же теперь получалось точно так, как он сказал: Георгий разъезжал по
"треугольнику", заводил знакомства с женщинами, любезничал с очумевшими от
тоски одинокой жизни в глухих местах агентами Ромулом и Ремом - одним
словом, был все время на людях, а Татьяна как опостылевшая нелюбимая жена
сидела на хуторе и ждала у окошка блудливого "мужа". Мало того, скоро
хозяйство резко прибавилось: бродячая свинья, прибившись на ферму, привела
с собой девять полосатых поросят - признак того, что огулялась с диким
кабаном, - и хочешь не хочешь, забот у хозяйки прибавилось.
Когда же в конце мая Поспелов наконец купил пасеку, "жена" не то
чтобы затосковала, но почувствовала себя обманутой: дачная жизнь на ферме,
как корабль, обрастала ракушками и тянула ко дну.
А пасека была необходима как прикрытие: часть ульев выставлена на
ферме, а большая часть превращена в кочующую пасеку, которая позволяла в
любое время появляться в той части "бермудского треугольника", где было
необходимо. Георгий сразу же начал готовиться к выезду на несколько ночей,
и заметил, что строптивая, несостоявшаяся любовница ждет этого часа, как
муки, ибо выяснилось, что боится оставаться на ферме одна, несмотря на
электронную охранную сигнализацию и автоматическую связь.
- Ты жесткий парень, Поспелов, - сказала она накануне отъезда его с
пасекой в недра загадочного "треугольника"- Знаешь ведь, что мне будет
страшно, и даже душа не дрогнет... Ты всегда так с женщинами?
Он не хотел ни завоевывать ее таким образом, ни тем более пугать, а
сказал, в общем-то, правду.
- Не жесткий, а жестокий, - поправил. - Представляешь, в последнюю
встречу с женой я изнасиловал ее. Да, а она в меня стреляла. Ничего
отношения? А знаешь, кто моя бывшая? "Мисс Очарование" восемьдесят
восьмого года, Нина Соломина, помнишь?
Она пожала плечами.
- Нет, не помню... Роковая женщина?
- Они все у меня роковые, - признался Георгий. - Потому что надо мной
рок висит. Так спецпрокурор определил. Хорошо, что нас судьба повязала
только... легендарными супружескими отношениями.
Татьяна смотрела хоть и недоверчиво, но в глазах таился испуг.
Поспелов рассмеялся и похлопал ее по щеке.
- Ладно, не бойся, я скоро собаку куплю. Даже двух, кавказских
овчарок. Будешь дама с собачками!
На утро же стало ясно, что заезд с пасекой в Долину Смерти придется
отложить на неопределенный срок, поскольку Татьяна приняла шифровку,
ключом к которой владел только он сам. Это означало особую важность
информации...
Заремба сообщал, что в Петрозаводске внезапно объявились два
охотника-медвежатника, исчезнувшие вместе с вертолетом МИ-2 пять месяцев
назад.
Требовалось немедленно установить, вернулся ли из небытия егерь,
продавший им медведя в берлоге, и срочно выезжать в столицу Карелии, чтобы
через местную спецслужбу выяснить, в каком параллельном мире побывали
новые и все-таки земные русские люди...
"Новые русские" до этой самой злополучной охоты были людьми
малознакомыми, хотя жили в одном городе давно и бизнесом занимались лет по
восемь. Надо сказать, что и по роду занятий они были близки: оба когда-то
относились к интеллигенции.
Хардиков начинал жизненный путь в милиции, когда еще существовал
ОБХСС, дослужился до капитана, а потом его свел с ума один известный
художник, заразил тягой к прекрасному, к живописи и поэзии, и он уехал
учиться на журналистский факультет. Парень он был симпатичный -
светловолосый, слегка скуластый, с острым, пронзительным взглядом, что
нравилось женщинам и не нравилось преступникам. Эдакий "истинный ариец",
баловень судьбы, белокурая бестия.
Журналистом он поработать не успел, началась перестройка, некоторое
время занимался издательской деятельностью, в которой наварил
первоначальный капитал, и ушел в область прозаическую: стал торговать
обувью, организовав частную фирму "Стивал-Карел". К началу памятной охоты
Хардиков имел до сорока магазинов в самом Петрозаводске и многих городах
России, включая Питер, мечтал открыть свой банк и уже достраивал для него
здание в центре карельской столицы. Бандиты его никогда не доставали и
своими налогами не обкладывали, поскольку бывший капитан сидел под
"крышей" МВД и обувал в итальянские ботинки половину милиции.
Человеком он был смелым, богатым, способным на поступок и никакими
комплексами не страдал. Кроме бизнеса с такой же страстью любил охоту, а
когда хорошо выпивал, в душе просыпалась зараза, внесенная художником:
тянуло к поэзии, причем исконно русской - к стихам Есенина, Клюева,
Рубцова.
Благодаря ей они и сошлись со Скарлыгиным, когда встретились на
юбилее общего знакомого. Выпивший Скарлыгин встал и, вместо тоста, начал
читать стихи Рубцова:
Россия, Русь! Храни себя, храни!
Смотри, опять в леса твои и долы
Со всех сторон нагрянули они,
Иных времен татары и монголы.
Читал со страстью, с душевной болью, до слез, пытаясь пробить силой
слова галдящую толщу застолья. Не пробил...
|
BIGLIB
