 |
его глазах не было ненависти, только боль. Не страх, но отчаяние. Я
отпустил его и он упал лицом вниз.
Я сел на зеркало расплавленного песка рядом с ним, и спросил, почему.
Он перевернулся на спину и молча уставился на звезды.
Я поднял кулак и он закрыл глаза, соглашаясь.
Я выиграл и должен был заплатить цену.
Я открыл ладонь и тихий гром нарушил тишину.
Заклятие упало на него, забирая его жизнь и отпуская его душу в
отпуск, названный - смерть. Его тело превратилось в воду, которая
впиталась в оживающую почву.
Я поднялся на ноги. Первый солнечный луч подчеркнул уходящую ночь.
Звезды ярко сияли на темной сфере, наблюдая меня в центре цветущей
пустыни. Я приветствовал их и вызвал ветер, чтобы отправиться домой.
Первый порыв ветра мягко подтолкнул меня, и я отбыл в тюрьму,
именуемую жизнью, ждать своей удачи. Думая о странных правилах игры, я
вспомнил его лицо. Я опять увидел его улыбку, и глубоко вздохнул. Ничего
не изменилось. Мои силы возросли, мой долг - тоже, и жизнь все еще не
хотела меня отпускать.
Я увидел мой дом впереди, и слезы покатились из моих глаз.
Андрей АНДРОНОВ
МИГ
Он отбросил полу плаща и вскинул автомат. Хороший, добротно
сделанный, по-домашнему ухоженный автомат. Любовно смазанный и протертый,
такой даже добрый на вид.
Его рот растянулся в усмешке, когда он передергивал затвор. Лучики
морщинок разбежались от уголков глаз, веки чуть-чуть сблизились. Губы
слегка шевелились, как будто бы он что-то шептал. Молитву? Проклятие? Я
закончил шаг и начал поднимать руки.
Женский крик всколыхнул толпу, головы начали поворачиваться,
расширились зрачки, недоверие и страх написаны на напряженных лицах... У
некоторых подкашиваются ноги...
Он медленно ведет дулом, выбирая первую жертву.
Мое тело наконец вспоминает, что к него есть ноги, и я делаю большой
шаг в сторону... До двери шагов пять, я знаю, что не успеть, но не стоять
же просто как овца перед мясником...
Мелодичный звонок. Двери лифта раскрываются, выпуская охранника...
Автомат выплевывает струю огня, сбивая тело с ног, брызги крови взлетают к
потолку и начинают медленно оседать на стены и пол...
Грохот наполняет маленький холл. Его хриплый смех настигает раньше,
чем пули, и примораживает людей к месту... Смерть медленно движется вдоль
левой стены, а я делаю еще один шаг вдоль правой... До двери остается еще
три шага.
Вой сирены, крики, стук шагов на далекой лестнице, равномерный стук
автомата, звон бьющегося стекла... Я стою на баскетбольной площадке,
осколки сыпятся вниз, и мой мяч, мой новый баскетбольный мяч пропадает в
чужом окне...
Еще шаг. Запах леса, хвои, запах ее тела, невыразимый восторг,
наполняющий меня, и я тону в ее глубоких глазах... Невнятный шепот,
угловатые, неумелые движения... Птичьи трели... Автоматная очередь.
Тишина... Легкий щелчок.
Еще шаг, и я бросаю тело вперед, вытягивая руки к двери. Еще пару
дюймов... Против своей воли, я оборачиваюсь.
Четким, красивым движением он вгоняет в гнездо новую обойму и,
опуская дуло, поворачивает его ко мне. Затвор со звонким щелчком
становится на место. Мелькает мысль - хорошо стоит. Устойчиво, ноги
расставлены, автомат у бедра, руки не напряжены, как в тире... Неожиданно
понимаю, на кого он похож - на моего первого шефа, такое же худое, строгое
лицо, жестокие, колючие глаза...
Мои ладони касаются двери. Я слышу, как тихо щелкает открывающийся
замок, и ручка поддается под моей рукой. Краем глаза замечаю, как его
палец медленно нажимает курок...
Детский плач. Я вглядываюсь в это маленькое, сморщенное личико,
пытаясь найти в нем знакомые черты, я беру сына - своего сына - на руки, и
с еще неясными чувствами прислушиваюсь к биению маленького сердца...
Щелчок курка. Боек медленно сдвигается, и, все ускоряясь, летит
вперед. Дверь уже открылась почти наполовину, и я наверняка смогу
протиснуться... Ноги распрямляются в прыжке, бросая тело вперед...
Боек бьет в капсюль, и порох загорается. Газ, расширяясь, выталкивает
пулю из гильзы и она, раскручиваясь, начинает свой путь в стволе... Часть
газа отхлынула назад, поршень толкает боек на место и новый патрон спешит
занять место старого...
Я отрываю ноги от пола и влетаю, падаю в дверной проем. Дверь
распахивается, бьется о противоположную стену, и я уже почти касаюсь
первой ступени лестницы...
Пуля, свистя, разрывает воздух и с наслаждением вгрызается в мягкое,
трепещущее тело. За ней бьют вторая, третья... Кровь толчками
выплескивается из ран, заливая дорогой костюм, и мертвое тело грузно
оседает на пол, не давая двери закрыться...
"Мама..." - успеваю еще подумать я, когда боль пронизывает тело.
Перед глазами стоит ее лицо, она что-то говорит, но я не слышу слов... За
ней встают отец, брат, жена, дети, друзья... И стена темноты встает между
нами.
Я бьюсь об нее головой и перестаю существовать.
Андрей АНДРОНОВ
КАК ОБЫЧНО
Как обычно, я сидел и разглядывал паутину в углу. Это занятие за
долгое время стало обычным и даже приятным. Постепенно тонкие серые нити
начали приобретать вес и смысл, закрывая мир непрозрачной завесой. И
наконец, когда он посерел и пыль веков тихо легла мне на плечи, сзади
раздался знакомый голос.
- Здорово, малыш!
Я обернулся и окинул взглядом серый балахон, нечесаную белую бороду,
сухие, крепкие руки, сжимающие посох, и такие живые, светлые глаза в тени
косматых бровей и крючковатого носа.
- А, Гэндальф... Входи, входи, вечная серость.
- Язык твой - враг мой, - констатировал он, окончательно выбираясь из
стены и теряя обычную полупрозрачность. - Чаю не найдется?
- С кексами? - как можно язвительнее ответил я и с сожалением покинул
стул. - Чего нахлебников дома оставил?
- Дались тебе эти гномы, злыдень, сам-то, в бытность твою...
- Ладно, ладно... Пошли чай пить, - прервал я его и двинулся на
кухню. Он пошел за мной, ворча под нос: "Распустился... Щенок... Гномы ему
мешают... Что за инкарнация такая нервная?"
- Сам такой, - ответил я оборачиваясь. Не тебе мои инкарнации
считать, понял? Щенок, а? А пришел тогда зачем? Распустился, да? Сам меня
сюда запер, Грейсвандира на тебя нету, издеваешься, правильно тебя в
народе сереньким козликом кличут, не так еще надо, чтоб тебе Танелорна не
видать, белого кролика в твою шляпу и голубей в карманы, чтоб твоим
истинным именем улицу назвали, чтоб ты...
- Спокойнее! Что ты орешь! Что ты взъелся?!
- Ору? Я ору? Элриком на травке всю жизнь, ди Гризом по тюрьмам, как
уголовник, Хокмуном булыжник на голове таскал, Обероном - по твоей же
Дворкинской дури - чуть лапти не откинул, хорошо, инкарнаций много,
Корумом всю жизнь калекой, думаешь, приятно? А Исаев, Исаев, это что,
шутки твои дурацкие? Про слепую сам небось сочинил, юморист доморощенный?
Тебе легко - ты сказал "свет" - и стал свет, а тут все своим горбом, своей
кровью, еще и помни все, как Эрикезе прямо какой-то! Был бы я на месте
того Барлога...
- Ладно, ладно, оставим грустные темы! Чай будет?
- Будет, будет, свинец ты б пил, будь моя воля.
- Свинец - это не эстетично. Аромат не тот, да и вкус, мягко
говоря... - начал было Гэндальф, размещаясь на трехногом табурете между
столом и холодильником.
- Тебе с лимоном или как обычно? - повернулся я к нему.
- Как обычно, с лимоном, - зевнул он и прикрыл глаза. Плечи его
опустились, руки неподвижно легли на колени, посох, такой одинокий,
прислоненный к стене под календарем... Капюшон упал на плечи, открывая
седые, сбившиеся волосы, изрезанный морщинами лоб... Я выронил догоревшую
спичку и сунул руку под холодную воду.
- Что, невеселая картина? - усмехнулся он, вновь открывая глаза. - А
ты жалуешься. Грубый ты, Промя, грубый и нервный. И меня ни черта не
слушаешь, а надо. Надо... - он опустил голову на грудь, затих... Я
подождал, пока закипел чайник, залил заварку, накрыл полотенцем и пошел
одеваться.
Он вошел минут через десять - пятнадцать, прихлебывая чай из
ободранной эмалированной кружки. На пороге он взмахнул рукой и достал из
воздуха свежий кекс.
- Люблю мучное - пробормотал он с полным ртом. - Особенно кексы с
чаем.
- Подержи-ка, - обернулся я к нему. Он двумя руками ухватился за дугу
лука, и кружка одиноко повисла в воздухе. Я натянул тетиву и тронул ее
пальцем. В воздухе медленно поплыла грустная нота.
- А ты становишься романтиком, - вдруг заявил он, прихлебывая чай.
- Сам такой, - огрызнулся я и меч привычной тяжестью лег на бедро. -
Куда идем-то?
- Ты там еще не был. Как обычно, - ответил он и допил чай одним
глотком. - Тебе понравиться. Прощаться будешь?
- Она все равно не поверит. Опять, - усмехнулся я. - Ты же сам
говорил - она везде. Так проще.
- Хорошо... - он стал ниже ростом, седые космы уступили место
тонзуре, животик оттянул коричневую рясу.
- Пойдем, - он взял меня за руку, и вересковое поле раскинулось перед
нами. Запах меда наполнил воздух, откуда-то донеслось тихое ржание.
- Уэльс, - выдохнул я. - Мерлин, почему я?
- Персиваль, мальчик, ну не мог же я отдать Грааль в плохие руки!
Идем, - он улыбнулся и у меня почему-то защемило сердце.
Солнце клонилось к закату, и под багровым небом лежали синие тени.
Впереди лежал долгий путь, мне - до Кавказа, ему - до креста, а здесь было
так хорошо...
Мы шагнули в мягкий вереск.
Андрей АНДРОНОВ
ОБОРОНА
Панкам, и не только панкам...
А вообще-то тебе, Сергеич.
Солнечный мячик нелепого мира...
Егор Летов.
Парнишка в драных джинсах и засаленной футболке сидел, привалясь
|
BIGLIB
