 |
тут один я, причем приложив неимоверные усилия. Я еще покажу тебе тех, кого
ты хотел увидеть. И помни -- наша встреча была не последней. И запомни еще
-- держись Пелагаста! А пока прощай!
Гэндальф сделал шаг в сторону и исчез. Фолко неожиданно увидел окно в
сплошном золотистом сиянии. У окна сидели трое, и, присматриваясь, он понял,
что это -- хоббиты. Два из них выглядели очень старыми, один -- так и совсем
древний, а ближе всех к Фолко оказался крепкий хоббит средних лет. Их головы
были склонены, и Фолко не мог разглядеть их лиц, но тут же понял, кто из них
кто. Видение это продолжалось лишь краткий миг, затем все погасло.
Наутро он пробудился на удивление свежим и успокоенным. Куда-то сгинули
все обуревавшие его мрачные мысли, и даже не дававшее покоя в последние дни
лицо Милисенты не то что поблекло, но несколько отдалилось. Теперь он рвался
вперед, крепко запомнив сказанное ему во сне Гэндальфом: ты можешь подняться
выше, если не оступишься. Здесь понятно -- поднялся же на самый верх
Гэндальф после победы над Барлогом! И кто знает, увидел бы он мага, не будь
до этого Могильников...
Шла первая неделя апреля, но все вокруг уже начинало пышно зеленеть и
расцветать. И хотя небо затягивали серые ровные тучи, Фолко казалось, что
это один из самых ясных дней в его жизни. Они двигались через коренные
арнорские земли, не опасаясь нападений, но все же ночью оставляли
кого-нибудь сторожить их коней и фургоны.
Время от времени Фолко ловил на себе одобрительные взгляды Торина;
перемена в его настроении не ускользнула от внимания вожака отряда. Никто не
провозглашал его предводителем, но как-то так получилось, что все спрашивали
его мнение, даже Рогволд. Ловчий тоже заметно изменился после того, как они
покинули столицу. Его поступь вновь стала свободной, мягкой и легкой, речь
обрела знакомые металлические нотки, а взгляд -- обычную сосредоточенность и
уверенность. Под стать ему были и отправившиеся с ними люди -- среднего
возраста, коренастые,' сильные, опытные. Они не скрывали, что не собираются
лезть в Морию; их задачей было оставаться на поверхности, охраняя запасы
отряда и поддерживая связь с Аннуминасом. Люди и гномы шли мирно и дружно,
не считаясь родом, а делая одно дело. Так прошло четыре дня.
На пятый день отряд вступил в хорошо знакомую троим путникам долину,
где осенью (Фолко теперь казалось, что это было давным-давно; время же после
того, как он покинул Хоббитанию, он уже мерил годами) довелось разнимать
сцепившихся на пыльной полевой меже крестьян. День уже угасал, когда они
перевалили через гребень гряды, и они решили заночевать в Хагале. До
Пригорья неторопливым ходом оставалось еще полных четыре дня дороги.
В деревне мало что изменилось -- разве что прибавилось несколько новых
изб на окраинах. Селяне не забывали об осторожности, и их добровольная
стража остановила отряд у крепких деревенских ворот. К счастью, Торина и
Рогволда узнали, и вскоре путников встретил самый радушный прием. Услышав об
их появлении, с какого-то дальнего поста примчался Эйрик, трактирные слуги
уже сдвигали столы, кто-то послал мальчишек в Харстан, и пир затянулся на
полночи.
Друзья узнали, что зима прошла спокойно, если не считать трех стычек
хагальских дружинников под водительством Эйрика с разбойниками. Ангмарские
отряды ни разу не побеспокоили селян, и это показалось всем хорошим
признаком. Фолко долго не мог решиться спросить о Суттунге, а когда набрался
храбрости, ему ответили, что еще несколько месяцев этот неугомонный человек
подбивал харстанцев отомстить за обиды и поджечь деревню соседей, после чего
всем уходить на север; там, дескать, у него есть настоящие друзья, там они
смогут жить свободно и безбедно, под надежной защитой. Его сначала просили
угомониться, грозили даже сдать в Пригорье новому Капитану Дизу; говорили,
что Эрстер впал в немилость и был сильно разобижен. Однако Суттунг не стал
дожидаться, когда его сородичи потеряют терпение, и в одну прекрасную ночь
исчез вместе с семьей и несколькими близкими друзьями, такими же оголтелыми,
как и он сам. О них не вспоминали.
Деревенский отряд увеличился вдвое за счет примкнувших к ним соседей,
рассказывал тем временем хоббиту Эйрик. С хорошего осеннего урожая прикупили
оружия, кое-что смогли выковать свои местные умельцы. Деревенская дружина
достигла почти двух сотен мечей и служит теперь надежной защитой всей
округе.
-- Да, кстати! -- вдруг хлопнул себя по лбу Эйрик--- Тут еще один слух
о Храудуне прокатился. Он ведь тогда, как помните, бежал.
И вот дня три тому весть поспела: две деревни лигах в тридцати к
востоку от нас насмерть поссорились, настоящее побоище учинили, дома
пожгли... Говорили, что в одной поселился какой-то чудной старик, вроде
чем-то помогавший приютившим его селянам, а их за это невзлюбили почему-то
соседи. Знакомое дело! Не иначе, как опять Храудун, лиходейщик проклятый! --
Эйрик грохнул по столу тяжелым кулаком.-- Эх, поймать бы -- да за бороду! Мы
бы уж с ним разобрались!
-- Вечно ты, Эйрик, в чужие дела лезешь,-- укоризненно заметил ему
Рогволд.-- Зима прошла, разбойников подвыбили, ангмарцам отпор дали. Отписал
бы ты лучше шерифу, да не проморгал бы сев!
Эйрик побагровел, но сдержался и ничего не сказал.
-- Деревня, где он поселился, взяла-таки верх,-- продолжал он.-- Да на
них ополчилась разом вся округа, подтянулась местная дружина, и те, кто
остался из горе-победителей, ушли в леса, а там что -- только разбойничать.
Вот вам и Храудун!
На рассвете, когда они выступили дальше, Эйрик долго провожал их
верхами, и Фолко крепко запомнил сказанные вожаком Хагаля слова:
-- Тяжело что-то у меня на душе, друг Фолко. Не случайно все это, и
Храудун этот тоже не случайно. Большая кровь будет, помни мои слова, большая
кровь...
Отряд двигался на юг по спокойной, надежно охраняемой дороге. Повсюду
начинались полевые работы; весна выдалась дружная. Миновало еще четыре дня,
и перед ними замаячили долгожданные крыши Пригорья.
Все эти дни у Фолко не проходило то легкое, уверенное настроение,
появившееся у него после удивительного видения Заморья. Он часто и подолгу
размышлял над словами Гэндальфа, и чем дальше, тем больше вопросов возникало
у него. Почему, если маг не может ничего ему рассказать, зачем Гэндальфу
вообще это нужно -- беседовать с кем-то из живущих в Средиземье? Может, он
выслушивает их рассказы? Но маг его ни о чем не расспрашивал...
Предъявив последний раз подорожную конному патрулю у северных ворот
Пригорья, они неспешно втянулись в поселок. И, конечно же, их руки сами
собой направили коней к гостеприимным дверям "Гарцующего Пони".
Ничего не изменилось в знакомой зале, и даже народ, как сперва
показалось Фолко, был тот же, что и в тот злополучный вечер,-- не хватало
лишь людей в зеленом. Немало было выпито пива и спето песен; гномы то и дело
затягивали свое знаменитое "За синие горы, за белый туман", люди, в свою
очередь, начинали "Сидел король в тот вечер одиноко", и лишь когда сгустился
вечер, хоббиту удалось незаметно ускользнуть и отправиться туда, где, как он
безошибочно определил, его ждали. Он пошел в лавку Пелагаста.
Окна лавки были темны, но когда Фолко негромко постучал в дверь, она
неожиданно легко распахнулась. Он ступил в черный проем.
-- Дверь за собой запри,-- раздался спокойный знакомый голос, и Фолко
увидел впереди себя слабый, дрожащий огонек свечи и в его скупом свете --
склоненного над книгой человека.-- Обойди там, справа...
Хоббит осторожно приблизился, Пелагаст поднял на него свой единственный
глаз, и Фолко невольно вздрогнул. Глаз казался бездонным черным колодцем, на
дне которого, -- подобно тусклому огоньку, билась непонятная прочим мысль.
Упавшие на древние страницы руки Пелагаста казались сухими ветвями дрока,
плечи и грудь утопали во тьме, слабые отблески света падали на рассеченные
морщинами щеки.
-- Садись сюда, на лавочку,-- продолжал Пелагаст.-- Я давно жду тебя.
Рассказывай все по порядку. Не бойся сбиться: что нужно, я переспрошу.
-- Но... кто ты? -- выдавил из себя хоббит, только теперь сообразив
задать сидевшему против него этот самый простой и естественный вопрос.-- О
тебе мне говорил сам...-- Он осекся, вовремя вспомнив, что все привидевшееся
ему может быть и простым сном.
-- Сам Гэндальф, вернее, Олорин? -- чуть усмехнулся Пелагаст.-- Я
догадывался, что рано или поздно он отыщет тебя. Он всегда был неравнодушен
к вам, хоббитам. Ты, значит, видел его! Он, конечно, ничего не сказал тебе,
толкуя про Весы?
-- Так и есть... Но откуда...-- начал было изумившийся Фолко и вновь
остановился, почувствовав неуместность своего вопроса.
-- Проклятые Весы,-- вздохнул Пелагаст.-- Но ничего не поделаешь. Что
же до меня... неужели ты еще не догадался? А еще Книгу читал. Ну, впрочем,
это не так важно. Ты же сам пришел ко мне, значит, знал, хоть и не умом. Обо
мне мы еще поговорим, а пока -- я жду твоего рассказа.
И Фолко, подчиняясь властно зазвучавшей в этом спокойном голосе силе,
начал свое повествование. Оно оказалось длинным -- Пелагаст требовал, чтобы
хоббит не опускал ни одной детали. Он долго и дотошно выспрашивал его обо
всем происшедшем в Могильниках; интересовался Храудуном, причем, слушая
Фолко, еще больше нахмурился и что-то прошептал. Хоббиту показалось, будто
Пелагаст сказал нечто вроде "опять он за старое". Их Аннуминасские
приключения он выслушал не так внимательно, остановившись лишь на истории с
явившимся призраком. Он молча покивал при этом, словно находя подтверждение
каким-то своим мыслям, а потом вдруг как-то по-особенному щелкнул пальцами,
и в углу вдруг вспыхнули два больших желтых глаза. Не ожидавший этого Фолко
вскрикнул.
-- Не бойся,-- повернулся к нему Пелагаст,-- это Глин, мой филин;
Крылатая тень бесшумно скользнула прямо на плечо Пелагаста. Фолко
увидел круглую голову, большие глаза, сейчас прикрытые от света тяжелыми
веками. Пелагаст что-то тихо сказал огромной птице, и Глин неслышно взлетел,
тотчас скрывшись в темноте. Фолко почувствовал на лице упругие толчки
воздуха. И тотчас, словно у него в голове вспыхнула молния, он внезапно
понял, кто сейчас перед ним. И прежде чем он успел подумать, что же ему
делать дальше, его спина уже согнулась, а сам он склонился в низком,
почтительном поклоне.
Пелагаст усмехнулся.
-- Понял наконец... Да, я был когда-то Радагастом Карим, одним из Пяти.
А теперь я торговец оружием в Пригорье... Я последний из Пяти, оставшийся в
Средиземье. Гэндальф ушел, и остальные тоже... Сарумана вроде бы убили... А
я остался. Мне нечего делать в Заморье, Фолко, сын Хэмфаста. Я не был ничьим
врагом, мне служили растения, звери и птицы. Один-единственный раз я
оказался втянут в людские дела -- когда я на беду передал Олорину
приглашение Сарумана, еще не зная, что тот уже сплел черные сети коварства и
предательства. После этого я сказал себе: "Радагаст, не твое дело
вмешиваться в Великие Войны, занимайся своими делами!" Да не вышло...
Старина Гэндальф разыскал меня после Победы, звал с собой. Но я отказался: в
Заморье у меня дел не было, и в отдыхе я не нуждался.
"Так ты решительно против? -- спросил меня Гэндальф, и я видел, как его
лицо потемнело.-- Ты понимаешь, что тебя ждет?"
"Что может меня ждать? -- беспечно ответил я.-- У тебя свои дела.
Белый, у меня. Карего, свои. Враг пал, и это прекрасно. Твои труды, быть
может, и закончены, мои же будут продолжаться вечно, пока стоит этот мир.
Нет, это решено -- я остаюсь".
"Ты, конечно, думаешь, что сохранишь все, чем владел, и всю свою
древнюю силу?" -- прищурившись, спросил меня Гэндальф.
И я понял, что он сердится, но тогда я еще не знал, что он хочет мне
добра, только на свой манер. Сперва я, признаться, подумал, что
новоиспеченный глава заканчивающего свое существование Светлого Совета хочет
в последний раз показать свой знаменитый характер.
"Что бы я ни сохранил,-- ответил я,-- ты не уговоришь меня. Я никогда
не променяю бесконечность жизни на бессмертие".
"Так слушай же, Радагаст Простак, как назвал тебя как-то Саруман! -- в
сердцах вскричал Гэндальф.-- Тебе придется принять на себя все то рассеянное
зло, что еще осталось в Средиземье. Светлый Совет больше никогда не будет
созван, наш Орден прекратил существование, Саруман пал, я ухожу. Твой посох
теряет силу! И здесь уже бессилен и я. Ты знаешь, кто распорядился так и
почему не может быть иначе. Тебе придется идти к людям и тяжким трудом
зарабатывать себе на хлеб. Бесконечность жизни ты сохранишь, и мудрость у
тебя останется, а вот силы поубавится, и останется ли что-нибудь, не знаю ни
я, ни пославшая нас Светлая Королева. Ты не изменишь своего решения?!"
Признаться, мне стало не по себе, но я собрал всю волю и гордо ответил,
что остаюсь, что бы ни произошло. И Гэндальф как-то сразу угас, осунулся,
сделавшись вдруг невообразимо старым.
"Прощай, Радагаст,-- сказал он, медленно идя к двери.-- Кто знает, быть
может, ты и не столь уж неправ. Оставайся! Я верю, что найду способ
свидеться с тобой. Но умоляю тебя, пригляди за хоббитами! Они очень дороги
мне, я покидаю их с болью в сердце. Ты обещаешь мне это? Тогда я смогу уйти
спокойно".
"Разве я когда-нибудь не выполнял своих обещаний?" -- сказал я в ответ.
Гэндальф обнял меня и скрылся за порогом. Потом я узнал, что он покинул
Средиземье вместе с Элрондом и Галадриэлью. А затем,-- он вздохнул,-- все
произошло так, как предсказывал мне Гэндальф. Мой посох сломался.-- Радагаст
вздрогнул, его лицо искривила гримаса когда-то пережитой нестерпимой боли.--
И я стал тем, кем ты меня видишь -- Пелагастом, лавочником с патентом Короля
|
BIGLIB
