 |
Джек ЛОНДОН
ДО АДАМА
Повесть
Перевод с английского
Н. Банникова
ГЛАВА I
Видения! Видения! Видения! Пока я не понял, в чем дело, как часто я
спрашивал себя, откуда идет эта бесконечная вереница видений, которые
тревожат мой сон, - ведь в них не было ничего такого, что напоминало бы
нашу реальную, повседневную жизнь. Они омрачали мое детство, превращая сон
в страшные кошмары, а немного позднее внушив мне уверенность, что я не
похож на других людей, что я какой-то урод, отмеченный проклятием.
Только днем я чувствовал себя в какой-то мере счастливым. Ночью же я
оказывался в царстве страха - и какого страха! Я отважился бы сказать, что
ни один живущий ныне человек не испытывал такого жгучего, такого глубокого
страха. Ибо мой страх - это страх, который царил в давно минувшие времена,
страх, который свободно разгуливал в Юном Мире и гнездился в душе юноши
Юного Мира. Короче говоря, тот страх, что был непререкаемым владыкой в те
века, которые носят название среднего плейстоцена.
Что я имею в виду? По-видимому, мне необходимо объяснить это, прежде
чем я перейду к рассказу о своих сновидениях. Ведь о том, что прекрасно
знаю я, вам известно так мало! В то время, как я пишу эту страницу, передо
мною встают причудливые картины того, другого мира, проходит череда живых
существ и событий - все это, я знаю, покажется вам бессмысленным и
бессвязным.
Что значит для вас дружба с Вислоухим, обаяние и прелесть
Быстроногой, разнузданная похоть и дикость Красного Глаза? Несуразные,
пустые звуки, не более. Столь же пустыми звуками вам покажутся и рассказы
о Людях Огня и Лесной Орде, о шумных, лопочущих сборищах Племени. Ибо вам
неведом ни покой прохладных пещер в утесе, ни очарование тропы у водопоя
по вечерам. Вы никогда не испытывали, как хлещет утренний ветер на
вершинах дерев, как сладка молодая кора, когда ее разжуешь хорошенько.
Быть может, вам будет легче вникнуть в суть дела, если я начну с
описания своего детства - собственно, ведь именно детство и поставило
лицом к лицу со всем этим меня самого. Мальчишкой я был, как все другие
мальчишки, - если речь идет, конечно, о дне. Другим, не похожим на них, я
был по ночам. С тех самых пор, как я помню себя, время ночного сна всегда
было для меня временем страха. Редко-редко в мои сновидения прокрадывалось
что-нибудь радостное. Как правило, они были полны страха, страха столь
необычного, дикого, небывалого, что осмыслить этот страх было невозможно.
Ни разу в моей дневной жизни не ощущал я такого страха, который бы хоть
чем-то походил на страх, владевший мною во время сна по ночам. Это был
совсем особый, таинственный страх, выходящий за пределы моего жизненного
опыта.
Скажу к примеру, что я родился в городе, - более того, я был истинным
дитятей города, деревня была для меня неведомым царством. Но мне никогда
не снились города, ни разу не приснился даже простой дом. Мало этого, - в
круг моих ночных видений никогда не вторгалось ни одно существо, подобное
мне, ни один человек. С деревьями я сталкивался в жизни только в парках да
в иллюстрированных книжках, а во сне я странствовал среди бесконечных
девственных лесов. И я видел эти леса совершенно живыми. Остро и отчетливо
представало передо мной каждое дерево, У меня было такое ощущение, что с
этими деревьями я знаком давным-давно и сроднился с ними. Я видел каждую
ветку, каждый сучок, примечал и знал каждый зеленый листик.
Хорошо помню, как я впервые в дневной жизни столкнулся с настоящим
дубом. Глядя на узловатые ветви и резную листву, я с мучительной ясностью
почувствовал, что точно такие же деревья я несчетное число раз видел во
сне. Поэтому позже я уже не удивлялся, когда с первого взгляда узнавал и
ель, и тис, и березу, и лавр, хотя до тех пор мне не доводилось их видеть.
Ведь я видел их когда-то раньше, я видел их каждую ночь, как только
погружался в свои сновидения.
Все это, как вы заметили, противоречит первейшей закономерности
сновидений, которая гласит, что человеку снится лишь то, что он видел в
этой жизни. Мои сновидения такой закономерности не подчинялись. В своих
снах я ни разу не видел ничего такого, что имело бы касательство к моей
дневной жизни. Моя жизнь во сне и моя жизнь, когда я бодрствовал, шли
абсолютно раздельно, не имея между собой ничего общего, кроме разве того,
что тут и там действовал тот же самый я. Я был связующим звеном, я как бы
жил и в той и в другой жизни.
С малых лет я усвоил, что орехи добывают в бакалейной лавке, ягоды у
торговца фруктами, но, прежде чем это стало мне известным, во сне я уже
срывал орехи с веток или подбирал их на земле под деревьями и тут же ел;
таким же образом я добывал ягоды и виноград с кустов и лоз. Все это было
за пределами моего жизненного опыта.
Мне никогда не забыть, когда в первый раз на моих глазах подали на
стол чернику. Черники я до тех пор не видел, однако при первом же взгляде
на нее я живо вспомнил, что в моих сновидениях я не раз бродил по
болотистым урочищам и вволю ел эти ягоды. Мать поставила передо мной
тарелку с черникой. Я зачерпнул ягод ложкой и еще не успел поднести ее ко
рту, как уже знал, какова черника на вкус. Съев ягоды, я понял, что не
ошибся. Вкус у черники был точно такой, к какому я привык, поедая в своих
сновидениях эту ягоду на болотах.
Змеи? Задолго до того, как я вообще услышал о змеях, они мучали меня
в ночных кошмарах. Они подстерегали меня на лесных полянах, неожиданно
взвивались из-под ног, ползали в сухой траве, пересекали голые каменистые
участки или преследовали меня на деревьях, обвивая своими огромными
блестящими телами стволы и заставляя меня взбираться все выше и все дальше
по качающейся, трещавшей ветви - при взгляде с нее на далекую землю у меня
кружилась голова. Змеи! - эти раздвоенные языки, стеклянные глазки,
сверкающая чешуя, это шипение и треск - разве я не знал все это задолго до
того дня, когда меня впервые повели в цирк и на арене появился заклинатель
со змеями? Это были мои старые друзья, или, вернее, враги, из-за которых я
терзался ночами от страха.
О, эти бесконечные леса и дебри, этот ужасающий лесной сумрак! Я
блуждал по лесам целую вечность, - робкое, гонимое существо, вздрагивающее
при малейшем звуке, пугающееся собственной тени, всегда настороженное и
бдительное, готовое мгновенно кинуться прочь в смертельном страхе. Ведь я
был легкой добычей любого кровожадного зверя, какой только обитал в лесах
- и ужас, безумный ужас гнал меня вперед, бросая за мной по пятам
неслыханных чудовищ.
Когда мне исполнилось пять лет, я впервые попал в цирк. Домой я
вернулся больным - и отнюдь не от розового лимонада и орехов. Сейчас я
расскажу все по порядку. Как только мы вошли под тент, где находились
животные, раздалось громкое ржание лошади. Я вырвал свою руку из руки отца
и стремглав бросился назад к выходу. Я натыкался на людей, и, наконец,
упал наземь, и все время ревел от ужаса. Отец поднял меня и успокоил. Он
показывал на толпу, которая не боится конского ржания и уверял, что в
цирке совершенно безопасно.
Тем не менее лишь со страхом и трепетом и под ободряющей рукой отца
приблизился я к клетке, в которой сидел лев. О, я тотчас узнал его!
Грозный, ужасный зверь! И в моем сознании вдруг вспыхнула картина из
ночных видений - полуденное солнце сверкает на высокой траве, мирно
пасется дикий буйвол, внезапно трава расступается под стремительным рывком
какого-то темно-рыжего зверя, зверь этот прыгает на спину буйволу, тот,
мыча, падает, потом слышится хруст костей. Или другое: спокойное
прохладное озерцо, дикая лошадь, стоя по колена в воде, неторопливо пьет,
и тут снова темно-рыжий - опять этот темно-рыжий зверь! - прыжок,
ужасающий визг лошади, плеск воды и хруст, хруст костей. Или еще: мягкий
сумрак, грустная тишина летнего вечера, и среди этой тишины могучее,
гулкое рычание, внезапное, как трубный глас судьбы, и сразу же вслед за
ним пронзительные, душераздирающие крики и лопотание в лесу, и я - я тоже
пронзительно кричу и лопочу вместе с другими в этом сумраке леса.
Глядя на него, бессильного за толстыми прутьями клетки, я пришел в
ярость. Я скалил на него зубы, дико плясал, выкрикивал бессвязные, никому
не понятные унизительные эпитеты и строил дурацкие рожи. В ответ он
бросался на прутья и рычал на меня в тщетном гневе. Да, он тоже узнал
меня, и язык, на котором я разговаривал с ним, был знакомым ему языком
древних, седых времен.
Мои родители страшно перепугались. <Ребенок заболел>, - сказала мать.
<У него истерика>, - сказал отец. Ведь я никогда ничего не рассказывал им,
и они ничего не знали. Я уже давно решил тщательно скрывать ото всех это
мое свойство, которое, полагаю, я вправе назвать раздвоением личности.
Я посмотрел еще заклинателя змей, и больше на этот раз в цирке я
ничего не видел. Меня увели домой, утомленного, в сильном нервном
расстройстве: от этого вторжения в мою реальную, дневную жизнь другого
мира, мира моих ночных сновидений, я был по-настоящему болен.
Я уже упоминал о своей скрытности. Только однажды я доверился и
рассказал о своих необыкновенных снах. Я рассказал об этом мальчику -
своему приятелю; нам обоим было по восемь лет. Из своих сновидений я
создал для него картину исчезнувшего мира, в котором, как я уверен, я
когда-то жил. Я рассказал ему о страхе, царившем в те незапамятные
времена, поведал о Вислоухом и обо всех проделках, на которые мы с ним
пускались, о безалаберных и шумных сборищах Племени, о Людях Огня и о
захваченных ими землях.
Приятель смеялся и глумился надо мной. Он рассказал мне о привидениях
и мертвецах, которые являются по ночам. Но больше всего он издевался над
тем, что у меня будто бы слабая фантазия. Я рассказывал ему еще и еще, он
хохотал надо мной все сильнее. Я самым серьезным образом поклялся ему, что
все это так и было, и после этого он стал смотреть на меня с подозрением.
Всячески перевирая, чтобы только позабавиться, он передал мои рассказы
другим товарищам, и те тоже начали относиться ко мне с подозрением.
Это был горький урок, но я усвоил его крепко. Я иной, чем все другие.
Я ненормален, ненормален в чем-то таком, чего они не могут понять, о чем
бесполезно рассказывать - ведь это вызывает только недоразумения. Когда
при мне говорили о привидениях и домовых, я был совершенно спокоен. Я лишь
хмуро про себя улыбался. Я думал о своих страшных снах, и я знал, что мои
видения - это отнюдь не какой-то туман, тающий в воздухе, не призрачные
тени, а реальность, такая же реальность, как сама жизнь.
Я и в мыслях не боялся каких-либо злых людоедов или страшных чертей.
Падение сквозь покрытые зеленью ветви с головокружительной высоты, змеи,
бросавшиеся за мной по пятам, когда я увертывался и, лопоча, удирал от
них, дикие собаки, гнавшие меня через открытое поле к лесу, - лишь эти
страхи и ужасы были для меня реальными, лишь это - подлинной жизнью, а не
выдумкой, лишь тут трепетала живая плоть, струились кровь и пот. Людоеды и
черти - да они были бы мне просто добрыми друзьями, если сравнить их с
теми страхами и ужасами, которые посещали меня по ночам во времена моего
детства и которые доселе тревожат мой сон, тревожат и ныне, когда я, уже
зрелый мужчина, пишу эти строки.
ГЛАВА II
Значит, весь вопрос заключается только в том, в какой мере дает себя
человеческое существо. Я осознал этот факт очень рано и мучительно страдал
от этого. Еще малым ребенком, погружаясь в свои страшные сновидения, я
чувствовал, что если бы рядом со мной оказался хоть один человек, хоть
одно существо, подобное мне, я был бы спасен, меня не преследовали бы
больше эти ужасы. Многие годы я думал каждую ночь об одном и том же - если
бы найти этого человека, и тогда я буду спасен!
Я повторяю - я думал об этом во сне, среди кошмаров и сновидений, -
этот факт означает для меня, что во мне одновременно живут два существа,
две личности и что в такие минуты эти два существа, две моих части
соприкасались и сближались друг с другом. То мое <я>, которое принадлежало
ночным сновидениям, жило давным-давно, в ту далекую эпоху, когда еще не
появился и человек, каким мы его знаем; вторая моя личность, мое дневное
<я>, проникало в эти сновидения, в самую их сердцевину, и давало
почувствовать, что на свете существуют люди.
Возможно, ученые психологи найдут, что, употребляя выражение
<раздвоение личности>, я допускаю ошибку. Я знаю, в каком смысле
употребяют этот термин они, но я вынужден прибегнуть к нему и применить
его на свой собственный лад за отсутствием другого подходящего термина.
Могу только сослаться в этом случае на неприспособленность английского
языка. А теперь поясню, в каком именно смысле я употребляю это выражение -
или злоупотребляю им.
|
BIGLIB
