 |
лишений были снова позабыты в бесшабашном веселье. Только Мэйлмют Кид,
казалось, не разделял общего веселья и часто с тревогой поглядывал на
часы; наконец, надев рукавицы и бобровую шапку, он вышел из хижины и стал
рыться в кладовке.
Он не дождался назначенного времени и разбудил гостя на четверть часа
раньше. Ноги у молодого великана совсем одеревенели, и пришлось изо всех
сил растирать их, чтобы он мог встать. Пошатываясь, он вышел из хижины.
Собаки были уже запряжены, и все готово к отъезду. Уэстондэйлу пожелали
счастливого пути и удачи в погоне; отец Рубо торопливо благословил его и
бегом вернулся в хижину: стоять при температуре семьдесят четыре градуса
ниже нуля с открытыми ушами и руками не очень-то приятно!
Мэйлмют Кид проводил Уэстондэйла до дороги и, сердечно пожав ему
руку, сказал:
- Я положил вам в нарты сто фунтов лососевой икры. Собакам этого
запаса хватит на столько же, на сколько хватило бы полутораста фунтов
рыбы. В Пелли вам еды для собак не достать, а вы, вероятно, на это
рассчитывали.
Уэстондэйл вздрогнул, глаза его блеснули, но он слушал Кида, не
перебивая.
- Ближе, чем у порогов Файв Фингерз, вы ничего не достанете ни для
себя, ни для собак, а туда добрых двести миль. Берегитесь разводьев на
Тридцатимильной реке и непременно поезжайте большим каналом повыше озера
Ла-Барж - этим здорово сократите себе путь.
- Как вы узнали? Неужели дошли слухи?
- Я ничего не знаю, да и не хочу знать. Но упряжка, за которой вы
гонитесь, вовсе не ваша. Ситка Чарли продал ее тем людям прошлой весной.
Впрочем, он говорил, что вы честный человек, и я ему верю; лицо мне ваше
нравится. И я видел... Черт вас возьми, поберегите слезы для других и для
своей жены... - Тут Кид снял рукавицы и вытащил мешочек с золотым песком.
- Нет, в этом я не нуждаюсь. - Слезы замерзли у Уэстондэйла на щеках,
он судорожно пожал руку Мэйлмюта Кида.
- Тогда не жалейте собак, режьте постромки, как только какая-нибудь
свалится. Покупайте других, сколько бы они ни стоили. Их можно купить у
порогов Файв Фингерз, на Литл-Салмон и в Хуталинква. Да смотрите не
промочите ноги, - посоветовал Мэйлмют на прощание. - Не останавливайтесь,
если мороз будет не сильнее пятидесяти семи градусов, но когда температура
упадет ниже, разведите костер и смените носки.
Не прошло и четверти часа, как звон колокольчиков возвестил прибытие
новых гостей. Дверь отворилась, и вошел офицер королевской северо-западной
конной полиции в сопровождении двух метисов, погонщиков собак. Как и
Уэстондэйл, все трое были вооружены до зубов и утомлены. Метисы, местные
уроженцы, легко переносили трудный путь, но молодой полисмен совсем
выбился из сил. Только упорство, свойственное людям его расы, заставляло
его продолжать погоню; ясно было, что он не отступит, пока не свалится на
дороге.
- Когда уехал Уэстондэйл? - спросил он. - Ведь он останавливался
здесь?
Вопрос был излишний: следы говорили сами за себя.
Мэйлмют Кид переглянулся с Белденом, и тот, поняв, в чем дело,
уклончиво ответил:
- Да уж прошло немало времени.
- Не виляй, приятель, говори начистоту, - предостерегающим тоном
сказал полицейский.
- Видно, он вам очень нужен! А что, он натворил что-нибудь в Доусоне?
- Ограбил Гарри Мак-Фарлэнда на сорок тысяч, обменял золото у агента
Компании Тихоокеанского побережья на чек и теперь преспокойно получит в
Сиэтле денежки, если мы его не перехватим! Когда он уехал?
По примеру Мэйлмюта Кида все старались скрыть свое волнение, и
молодой офицер видел вокруг себя безучастные лица.
Он повторил свой вопрос, повернувшись к Принсу. Тот пробурчал что-то
невнятное насчет состояния дороги, хотя ему и неприятно было лгать, глядя
в открытое и серьезное лицо своего соотечественника.
Тут полицейский заметил отца Рубо. Священник солгать не мог.
- Уехал четверть часа тому назад, - сказал он. - Но он и чобаки
отдыхали здесь четыре часа.
- Четверть часа как уехал, да еще отдохнуть успел! О господи!
Полисмен пошатнулся, чуть не теряя сознание от усталости и огорчения,
и что-то пробормотал о том, что расстояние от Доусона покрыто за десять
часов, и об измученных собаках.
Мэйлмют Кид заставил его выпить кружку пунша. Потом полисмен пошел к
дверям и приказал погонщикам следовать за ним. Однако тепло и надежда на
отдых были слишком заманчивы, и те решительно воспротивились. Киду был
хорошо знаком местный французский диалект, на котором они говорили, и он
настороженно прислушивался.
Метисы клялись, что собаки выбились из сил, что Бабетту и Сиваша
придется пристрелить на первой же миле, да и остальные не лучше, и не
мешало бы отдохнуть.
- Не одолжите ли мне пять собак? - спросил полисмен, обращаясь к
Мэйлмюту Киду.
Кид отрицательно покачал головой.
- Я дам вам чек на имя капитана Констэнтайна на пять тысяч. Вот
документ: я уполномочен выписывать чеки по своему усмотрению.
Все тот же молчаливый отказ.
- Тогда я реквизирую их именем королевы!
Со скептической усмешкой Кид бросил взгляд на свой богатый арсенал, и
англичанин, сознавая, что бессилен, снова повернулся к двери. Погонщики
все еще спорили, и он набросился на них с руганью, называя их бабами и
трусами. Смуглое лицо старшего метиса покраснело от гнева, он встал и
кратко, но выразительно пообещал своему начальнику, что он загонит
насмерть головную собаку, а потом с удовольствием бросит его в снегу.
Молодой полисмен, собрав все силы, решительно подошел к двери,
стараясь выказать бодрость, которой у него уже не было. Все поняли и
оценили его стойкость. Но он не мог скрыть мучительной гримасы.
Полузамерзшие собаки скорчились на снегу, и поднять их было
невозможно. Бедные животные скулили под сильными ударами бича. Только
когда обрезали постромки Бабетты, вожака упряжки, удалось сдвинуть с места
нарты и тронуться в путь.
- Ах он мошенник! Лгун!
- Черт его побери!
- Вор!
- Хуже индейца!
Все были явно овозмущены: во-первых, тем, что их одурачили, а
во-вторых, тем, что нарушена этика Севера, где главной доблестью человека
считается честность.
- А мы-то еще помогли этому сукину сыну! Знать бы раньше, что он
наделал!
Все глаза с упреком устремились на Мэйлмюта Кида. Тот вышел из угла,
где устроил Бабетту, и молча разлил остатки пунша по кружкам для последней
круговой.
- Мороз сегодня, ребята, жестокий мороз! - так странно начал он свою
защитительную речь. - Всем вам приходилось бывать в пути в такую ночь, и
вы знаете, что это значит. Загнанную собаку не заставишь подняться! Вы
выслушали только одну сторону. Никогда еще не ел с нами из одной миски и
не укрывался одним одеялом человек честнее Джека Уэстондэйла. Прошлой
осенью он отдал осорок тысяч - все, что имел, - Джо Кастреллу, чтобы тот
вложил их в какое-нибудь верное дело в Канаде. Теперь Джек мог бы быть
миллионером. А знаете, что сделал Кастрелл? Пока Уэстондэйл оставался в
Серкле, ухаживая за своим компаньоном, заболевшим цингой, Кастрелл играл в
карты у Мак-Фарлэнда и все спустил. На другой день его нашли в снегу
мертвым. И все мечты бедняги Джека поехать зимой к жене и сынишке,
которого он еще не видал, разлетелись в прах. Заметьте, он взял столько,
сколько проиграл Кастрелл, - сорок тысяч. Теперь он ушел. Что вы теперь
скажете?
Кид окинул взглядом своих судей, заметил, как смягчилось выражение их
лиц, и поднял кружку.
- Так выпьем же за того, кто в пути этой ночью! За то, чтобы ему
хватило пищи, чтобы собаки его не сдали, чтобы спички его не отсырели. Да
поможет ему господь! Пусть во всем ему будет удача, а...
- А королевской полиции - посрамление! - докончил Беттлз под грохот
опустевших кружек.
ЗАКОН ЖИЗНИ
Старый Коскуш жадно прислушивался. Его зрение давно угасло, но слух
оставался по-прежнему острым, улавливая малейший звук, а мерцающее под
высохшим лбом сознание было безучастным к грядущему. А, это пронзительный
голос Сит-Кум-То-Ха; она с криком бьет собак, надевая на них упряжь.
Сит-Кум-То-Ха - дочь его дочери, но она слишком занята, чтобы попусту
тратить время на дряхлого деда, одиноко сидящего на снегу, всеми забытого
и беспомощного. Пора сниматься со стоянки. Предстоит далекий путь, а
короткий день не хочет помедлить. Жизнь зовет ее, зовут работы, которых
требует жизнь, а не смерть. А он так близок теперь к смерти.
Мысль эта на минуту ужаснула старика, и он протянул руку, нащупывая
дрожащими пальцами небольшую кучку хвороста возле себя. Убедившись, что
хворост здесь, он снова спрятал руку под износившийся мех и опять стал
вслушиваться.
Сухое потрескивание полузамерзшей оленьей шкуры сказало ему, что
вигвам вождя уже убран, и теперь его уминают в удобный тюк. Вождь
приходился ему сыном, он был рослый и сильный, глава племени и могучий
охотник. Вот его голос, понукающий медлительных женщин, которые собирают
пожитки. Старый Коскуш напряг слух. В последний раз он слышит этот голос.
Сложен вигвам Джиохоу и вигвам Тускена! Семь, восемь, десять... Остался,
верно, только вигвам шамана, укладывавшего свой вигвам на нарты. Захныкал
ребенок; женщина стала утешать его, напевая что-то тихим гортанным
голосом. Это маленький Ку-Ти, подумал старик, капризный ребенок и слабый
здоровьем. Может быть, он скоро умрет, и тогда в мерзлой земле тундры
выжгут яму и набросают сверху камней для защиты от росомах. А впрочем, не
все ли равно? В лучшем случае проживет еще несколько лет и будет ходить
чаще с пустым желудком, чем с полным. А в конце концов смерть все равно
дождется его - вечно голодная и самая голодная из всех.
Что там такое? А, это мужчины увязывают нарты и туго затягивают
ремни. Он слушал, - он, который скоро ничего не будет слышать. Удары бича
со свистом сыпались на собак. Слышишь, завыли! Как им ненавистен трудный
путь! Уходят! Нарты за нартами медленно скользят в тишину. Ушли. Они
исчезли из его жизни, и он один встретит последний тяжкий час. Нет, вот
захрустел снег под мокасинами. Рядом стоял человек; на его голову тихо
легла рука. Как добр к нему сын! Он вспомнил других стариков, их сыновья
уходили вместе с племенем. Его сын не таков. Старик унесся мыслями в
прошлое, но голос молодого человека вернул его к действительности.
- Тебе хорошо? - спросил сын.
И старик ответил:
- Да, мне хорошо.
- Около тебя есть хворост, - продолжал молодой, - костер горит ярко.
Утро серое, мороз спадает. Скоро пойдет снег. Вот он уже идет.
- Да, он уже идет.
- Люди спешат. Их тюки тяжелы, а животы подтянуло от голода. Путь
далек, и они идут быстро. Я ухожу. Тебе хорошо?
- Мне хорошо. Я словно осенний лист, который еле держится на ветке.
Первое дуновение ветра - и я упаду. Мой голос стал как у старухи. Мои
глаза больше не показывают дорогу ногам, а ноги отяжелели, и я устал. Все
хорошо.
Довольный Коскуш склонил голову и сидел так, пока не замер вдали
жалобный скрип снега; теперь он знал, что сын уже не слышит его призыва. И
тогда рука его поспешно протянулась за хворостом. Только эта вязанка
отделяла его от зияющей перед ним вечности. Охапка сухих сучьев была мерой
его жизни. Один за другим сучья будут поддерживать огонь, и так же, шаг за
шагом, будет подползать к нему смерть. Когда последняя ветка отдаст свое
тепло, мороз примется за дело. Сперва сдадутся ноги, потом руки, под конец
оцепенеет тело. Голова его упадет на колени, и он успокоится. Это легко.
Умереть суждено всем.
Коскуш не жаловался. Такова жизнь, и она справедлива. Он родился и
жил близко к земле, и ее закон для нее не нов. Это закон всех живых
существ. Природа не милостива к отдельным живым существам. Ее внимание
направлено на виды, расы. На большие обобщения примитивный ум старого
Коскуша был не способен, но это он усвоил твердо. Примеры этому он видел
|
BIGLIB
