 |
волосы и потащить на дно. И тут все сошлись на том, что для переправы
через эти реки мне надо дать с собою лодку. А третий говорил о бурях,
каких не видел ни один живой человек, когда звезды дождем падают с неба, и
земля разверзается множеством пропастей, и все реки выходят из берегов.
Тогда те, что сидели вокруг меня, воздели руки и громко завопили, а те,
что были снаружи, услышали и завопили еще громче. Они считали меня
мертвецом, и сам я тоже считал себя мертвецом. Я не знал, когда я умер и
как это произошло, но я твердо знал, что я умер.
И моя мать, Окиакута, положила возле меня мою парку из беличьих
шкурок. Потом она положила парку из шкуры оленя-карибу, и дождевое
покрывало из тюленьих кишок, и муклуки для сырой погоды, чтобы душе моей
было тепло и она не промокла во время своего долгого пути. А когда
упомянули о крутой горе, густо поросшей колючками, она принесла толстые
мокасины, чтобы легче было ступать моим ногам.
Потом старики заговорили о страшных зверях, которых мне придется
убивать, и тогда молодые положили возле меня мой самый крепкий лук и самые
прямые стрелы, мою боевую дубинку, мое копье и нож. А потом они заговорили
о мраке и безмолвии великих пространств, в которых будет блуждать моя
душа, и тогда моя мать завыла еще громче и посыпала себе еще пепла на
голову.
Тут в вигвам потихоньку, робея, вошла девушка Кэсан и уронила
маленький мешочек на вещи, приготовленные мне в путь. И я знал, что в
маленьком мешочке лежали кремень, и огниво, и хорошо высушенный трут для
костров, которые душе моей придется разжигать. И были выбраны одеяла,
чтобы меня завернуть. А также отобрали рабов, которых надо было убить,
чтобы душа моя имела спутников. Рабов было семеро, потому что отец мой был
богат и могуществен, и мне, его сыну, подобало быть погребенным со всеми
почестями. Этих рабов захватили мы в войне с мукумуками, которые живут
ниже по Юкону. Сколка, шаман, должен был убить их на рассвете, одного за
другим, чтобы их души отправились вместе с моей странствовать в Неведомое.
Они должны были нести мои вещи и лодку, пока мы не дойдем до большой
быстрой реки с дурной водой. В лодке им не хватило бы места, и, сделав
свое дело, они не пошли бы дальше, а остались бы, чтобы вечно выть в
темном дремучем лесу.
Я смотрел на прекрасные теплые одежды, на одеяла, на боевые доспехи,
думал о том, что для меня убьют семерых рабов, - и в конце концов я стал
гордиться своим погребением, зная, что многие должны мне завидовать. А тем
временем отец мой, Выдра, сидел угрюмый и молчаливый. И весь день и всю
ночь люди пели песню смерти и били в барабаны, и казалось, что я уже
тысячу раз умер.
Но утром отец мой поднялся и заговорил. Всем известно, сказал он, что
всю жизнь он был храбрым воином. Все знают также, что почетнее умереть в
бою, чем лежа на мягких шкурах у костра. И раз я, его сын, все равно
должен умереть, так лучше мне пойти на мукумуков, и пусть меня убьют. Так
я завоюю себе почет и сделаюсь вождем в обители мертвых, и не лишится
почета отец мой, Выдра. Поэтому он приказал подготовить вооруженный отряд,
который я поведу вниз по реке. А когда мы встретимся с мукумуками, я
должен, отделившись от отряда, пойти вперед, словно готовясь вступить в
бой и тогда меня убьют.
- Нет, ты только послушай, о белый человек! - вскричал Мутсак, не в
силах дольше сдерживаться. - В ту ночь шаман Смолка долго шептал что-то на
ухо Выдре, и это он сделал так, что Одинокого Вождя послали на смерть.
Выдра был очень стар, а Одинокий Вождь - его единственный сын, и Смолка
задумал сам стать вождем племени. Одинокий Вождь все еще был жив, хотя
весь день и всю ночь у его вигвама пели песню смерти, и потому Сколка
боялся, что он не умрет. Это Сколка, своими красивыми словами о почете и
добрых делах, говорил языком Выдры.
- Да, - подхватил Одинокий Вождь. - Я знал, что Сколка во всем
виноват, но это меня не трогало, потому что я был очень болен. У меня не
было сил гневаться и не хватало духу произносить резкие слова; и мне было
все равно, какой смертью умереть, - я хотел только, чтобы с этим было
скорей покончено. И вот, о белый человек, собрали боевой отряд. Но в нем
не было ни испытанных воинов, ни людей, умудренных годами и знаниями, а
всего лишь сотня юношей, которым еще мало приходилось сражаться. И все
селение собралось на берегу реки, чтобы проводить нас. И мы пустились в
путь под ликующие возгласы и восхваления моих доблестей. Даже ты, о белый
человек, возликовал бы при виде юноши, отправляющегося в бой, хотя бы и на
верную смерть.
И мы отправились - сотня юношей, в том числе и Мутсак, потому что
тоже был молод и неискушен. По приказанию моего отца, Выдры, мое каноэ
привязали с одной стороны к каноэ Мутсака, а с другой стороны - к каноэ
Канакута. Так было сделано для того, чтобы мне не грести и чтобы я
сохранил силу и, несмотря на болезнь, мог достойно умереть. И вот мы
двинулись вниз по реке.
Я не стану утомлять тебя рассказом о нашем пути, который не был
долгим. Неподалеку от селения мукумуков мы встретили двух их воинов в
каноэ, которые, завидев нас, пустились наутек. Тогда, как приказал мой
отец, мое каноэ отвязали, и я совсем один поплыл вниз по течению. А юноши,
как приказал мой отец, остались, чтобы увидеть, как я умру, и по
возвращении рассказать, какой я смертью умер. На этом особенно настаивали
отец мой Выдра и шаман Сколка, и они пригрозили жестоко наказать тех, кто
ослушается.
Я погрузил весло в воду и стал громко насмехаться над удиравшими
воинами. Услышав мои обидные слова, они в гневе повернули головы и
увидели, что отряд не тронулся с места, а я плыву за ними один. Тогда они
отошли на безопасное расстояние и, разъехавшись в стороны, остановились
так, что мое каноэ должно было пройти между ними. И я с копьем в руке,
распевая воинственную песню своего племени, стал приближаться к ним.
Каждый из двух воинов бросил в меня копье, но я наклонился, и копья
просвистели надо мной, и я остался невредим. Теперь все три каноэ шли
наравне, и я метнул копье в воина справа: оно вонзилось ему в горло, и он
упал навзничь в воду.
Велико было мое изумление - я убил человека. Я повернулся к воину
слева и стал грести изо всех сил, чтобы встретить смерть лицом к лицу; и
его второе копье задело мое плечо. Тут я напал на него, но не бросил
копье, а приставил острие к его груди и нажал обеими руками. А пока я
напрягал все свои силы, стараясь вонзить копье глубже, он ударил меня по
голове раз и еще раз лопастью весла.
И даже когда копье пронзило его насквозь, он снова ударил меня по
голове. Ослепительный свет сверкнул у меня перед глазами, и я
почувствовал, как в голове у меня что-то треснуло, - да, треснуло. И
тяжести, что так долго давила мне на глаза, не стало, а обруч, так туго
стягивавший мне голову, лопнул. И восторг охватил меня, и сердце мое
запело от радости.
"Это смерть", - подумал я. И еще я подумал, что умереть хорошо. Потом
я увидел два пустых каноэ и понял, что я не умер, а опять здоров. Удары по
голове, нанесенные мне воином, исцелили меня. Я знал, что убил человека;
запах крови привел меня в ярость, - и я погрузил весло в грудь Юкона и
направил свое каноэ к селению мукумуков. Юноши, оставшиеся позади, громко
закричали. Я оглянулся через плечо и увидел, как пенится вода под их
веслами...
- Да, вода пенилась под нашими веслами, - сказал Мутсак, - потому что
мы не забыли приказания Выдры и Сколки, что должны собственными глазами
увидеть, какой смертью умрет Одинокий Вождь. В это время какой-то молодой
мукумук, плывший туда, где были расставлены ловушки для лососей, увидел
приближающегося к их селению Одинокого Вождя и сотню воинов, следовавших
за ним. И он сразу же кинулся к селению, чтобы поднять тревогу. Но
Одинокий Вождь погнался за ним, а мы погнались за Одиноким Вождем, потому
что должны были увидеть, какой смертью он умрет. Только у самого селения,
когда молодой мукумук прыгнул на берег, Одинокий Вождь поднялся в своем
каноэ и со всего размаху метнул копье. И копье вонзилось в тело мукумука
выше поясницы, и он упал лицом вниз.
Тогда Одинокий Вождь выскочил на берег, держа в руке боевую дубинку,
и, испустив боевой клич, ворвался в деревню. Первым встретился ему Итвили,
вождь племени мукумуков. Одинокий Вождь ударил его дубинкой, и он свалился
мертвым на землю. И, боясь, что мы не увидим, какой смертью умрет Одинокий
Вождь, мы, сотня юношей, тоже выскочили на берег и поспешили за ним в
селение. Но мукумуки не поняли наших намерений и подумали, что мы пришли
сражаться, - и тетивы их луков зазвенели, и засвистели стрелы. И тогда мы
забыли, для чего нас послали, и набросились на них с нашими копьями и
дубинками, но так как мы застали их врасплох, то тут началось великое
избиение...
- Своими руками я убил их шамана! - воскликнул Одинокий Вождь, и его
изборожденное морщинами лицо оживилось при воспоминании о том далеком дне.
- Своими руками я убил его - того, кто был более могучим шаманом, чем
Сколка, наш шаман. Каждый раз, когда я схватывался с новым врагом, я
думал: "Вот пришла моя смерть"; но каждый раз я убивал врага, а смерть не
приходила. Казалось, так сильно было во мне дыхание жизни, что я не мог
умереть...
- И мы следовали за Одиноким Вождем по всему селению, - продолжал
рассказ Мутсак. - Как стая волков, мы следовали за ним - вперед, назад, из
конца в конец, до тех пор, пока не осталось ни одного мукумука, способного
сражаться. Тогда мы согнали вместе всех уцелевших - сотню рабов-мужчин,
сотни две женщин и множество детей, потом развели огонь, подожгли все
хижины и вигвамы и удалились. И это был конец племени мукумуков.
- Да, это был конец племени мукумуков, с торжеством повторил Одинокий
Вождь. - А когда мы пришли в свое селение, люди дивились огромному
количеству добра и рабов, а еще больше дивились тому, что я все еще жив. И
пришел отец мой, Выдра, весь дрожа от радости при мысли о том, что я
совершил. Ибо он был стар, а я был последним из его сыновей, оставшимся в
живых. И пришли все испытанные в боях воины и люди, умудренные годами и
знаниями, и собралось все наше племя. И тогда я встал и голосом, подобным
грому, приказал шаману Сколке подойти ближе...
- Да, о белый человек! - воскликнул Мутсак, - голосом, подобным
грому, от которого подгибались колени и людей охватывал страх.
- А когда Сколка подошел ближе, рассказывал дальше Одинокий Вождь, -
я сказал, что я умирать не собираюсь. И еще я сказал, что нехорошо
обманывать злых духов, которые поджидают по ту сторону могилы. И потому
считаю справедливым, чтобы душа Сколки отправилась в Неведомое, где она
будет вечно выть в темном, дремучем лесу. И я убил его тут же, на месте,
перед лицом всего племени. Да, я, Одинокий Вождь, собственными руками убил
шамана Сколку перед лицом всего племени. А когда послышался ропот, я
громко крикнул...
- Голосом, подобным грому, - подсказал Мутсак.
- Да, голосом, подобным грому, я крикнул: "Слушай, мой народ! Я,
Одинокий Вождь, умертвил вероломного шамана. Я единственный из людей
прошел через врата смерти и вернулся обратно. Мои глаза видели то, чего
никому не дано увидеть. Мои уши слышали то, что никому не дано услышать. Я
могущественнее шамана Сколки. Я могущественнее всех шаманов. Я более
великий вождь, чем мой отец, Выдра. Всю жизнь он воевал с мукумуками, а я
уничтожил их всех в один день. Как бы одним дуновением ветра я уничтожил
их всех. Отец мой, Выдра, стар, шаман, Сколка, умер, а потому я буду и
вождем и шаманом. Если кто-нибудь не согласен с моими словами, пусть
выйдет вперед!"
Я ждал, но никто вперед не вышел. Тогда я крикнул: "Хо! Я отведал
крови! Теперь несите мясо, потому что я голоден. Разройте все ямы со
съестными припасами, принесите рыбу из всех вершей, и пусть будет великое
пиршество. Пусть люди веселятся и поют песни, но не погребальные, а
свадебные. И пусть приведут ко мне девушку Кэсан. Девушку Кэсан, которая
станет матерью детей Одинокого Вождя!"
Услышав мои слова, отец мой, Выдра, который был очень стар, заплакал,
как женщина, и обнял мои колени. И с этого дня я стал вождем и шаманом. И
был мне большой почет, и все люди нашего племени повиновались мне.
- До того дня, пока не появился пароход, - вставил Мутсак.
- Да, - сказал Одинокий Вождь. - До того дня, пока не появился
пароход.
БУЙНЫЙ ХАРАКТЕР АЛОЗИЯ ПЕНКБЕРНА
1
У Дэвида Грифа был зоркий глаз, он сразу подмечал все необычное,
обещавшее новое приключение, и всегда был готов к тому, что за ближайшей
кокосовой пальмой его подстерегает какая-нибудь неожиданность, а между тем
он не испытал никакого предчувствия, когда ему попался на глаза Алоизий
|
BIGLIB
