 |
 |
Остров
Автор "Робер Мерль"
Размер 1024735 Байт
Страница 8 из 86
|
 |
- Есть, капитан.
Парсел положил список в карман, но продолжал сидеть.
- С вашего разрешения, - начал он, - я хочу сказать вам еще кое-что.
И добавил:
- О том, что меня беспокоит.
- Говорите, - буркнул Мэсон, подозрительно глядя на своего помощника.
"Он уже насторожился", - подумал Парсел и проговорил:
- Если обнаруженный вами остров необитаем, встает неразрешимый воп-
рос: наша колония насчитывает девять британцев и шесть таитян. Итого
пятнадцать мужчин. А женщин всего двенадцать.
- Ну и что же? - сухо бросил Мэсон.
- Трое мужчин останутся без женщин.
- Ну и что же? - повторил Мэсон.
- Боюсь, как бы это не создало весьма опасной ситуации. Итак, я вам
предлагаю или отчислить трех таитян...
- Это немыслимо, - все так же сухо произнес Мэсон.
- Или взять с собой еще трех таитянок...
Эти слова произвели на Мэсона неожиданное для Парсела действие. Капи-
тан молча взглянул на него, потом замигал, руки его затряслись, лицо по-
багровело от ярости.
- Ни за что! - рявкнул он, подымаясь во весь рост. - Как вам не стыд-
но, мистер Парсел, делать мне подобные предложения. И так у нас слишком
много женщин! Они меня ни с какой стороны не интересуют! - добавил он,
подымая руку, словно принося торжественную клятву. - Не желаю даже гово-
рить о них. Если я избрал карьеру моряка, то в надежде, что хоть на бор-
ту... - Не докончив фразы, он снова загремел: - Мистер Парсел, вы отлич-
но знаете, что если бы речь шла даже о моих личных удобствах, я бы все
равно ни одной женщины на корабль не взял! А вы стоите тут передо мной и
хладнокровно предлагаете... Мистер Парсел! Я знал в жизни лишь одну по-
рядочную женщину... мою собственную сестру. А все прочие лишь... все
прочие лишь... Что касается меня, - добавил он, очевидно отказавшись от
более точной характеристики представительниц ненавистного ему пола, - я
не заинтересован в том, чтобы оставлять после себя потомство... Двенад-
цать женщин! - завопил он в новом приступе ярости. - Двенадцать! На бор-
ту моего судна! Двенадцать полуголых тварей, которые с утра до вечера
будут щебетать и стрекотать на капитанском мостике, - добавил он, с
омерзением скривив губы, как будто таитянки в его глазах были чем-то
вроде попугаев или чаек. - Так знайте, мистер Парсел, и сообщите от мое-
го имени экипажу, что я предпочту остаться на Таити и уж лучше собствен-
ной рукой надену себе петлю на шею, чем соглашусь принять на борт "Блос-
сома" хоть одну женщину сверх вашего списка!
Он с трудом перевел дыхание и проговорил более спокойным тоном, желая
прекратить дальнейшую дискуссию:
- Вопрос исчерпан, мистер Парсел!
Парсел холодно откланялся и, дрожа от бешенства, вышел из каюты. "Ка-
кое безумие! Какая неслыханная глупость! Мэсон больше заботится о по-
томстве своих коз и своих свиней, чем о том, чтобы найти пару каждому
будущему колонисту. Какое идиотское упрямство, - подумал он в новом
приступе гнева. - Не все ли ему равно взять пятнадцать или двенадцать
женщин!"
Напрасно Мэсон так пренебрежительно отзывался о таитянках, они этого
ничуть не заслуживали, хотя бы потому, что славились своей физической
силой и сноровкой. Почти так же быстро, как мужчины, они научились уп-
равляться со снастями, отдавать рифы и крепить паруса. Не прошло и неде-
ли, как "Блоссом" отвалил от Таити, и женщины за это время успели стать
вполне сносными матросами. Любопытно было смотреть, как по команде Пар-
села они карабкались по вантам, взбирались на головокружительную высоту,
на самую верхушку мачт, и все это со смехом, песнями, пронзительными
возгласами.
На девятый день плавания "Блоссом" попал в полосу бурь, и Мэсон при-
казал лечь в дрейф. Парсел послал матросов на мачты и реи. Видя опас-
ность, они поспешно бросились выполнять команду, хотя всю неделю, пока
длилось плавание, не особенно усердствовали. Зато все таитяне, за исклю-
чением Меани и Тетаити, не двинулись с места. Возможно, будь они на сво-
их собственных пирогах, буря не так бы их напугала. Но килевая качка,
грозные удары волн о борт судна - все это привело их в трепет. Сбившись
в кубрике, полуголые, замерзшие, измученные морской болезнью, они робко
жались друг к другу, и лица их посерели от страха. Ничто не могло вывес-
ти их из этого состояния - они решили, что всему пришел конец.
Буря утихла еще до ночи, и, откровенно говоря, "Блоссому" ни на мину-
ту не грозила настоящая опасность. Но этот эпизод испортил дружеские от-
ношения между таитянами и матросами. Экипаж не простил "черномазым", что
они "бросили" их в трудную минуту.
Снова засияло солнце, но вместе с наступлением хорошей погоды стих
ветер, люди задыхались от жары, а "Блоссом" еле-еле полз по густой, как
масло, воде. Все застыло в неподвижности. Казалось, движется одно лишь
солнце. Паруса обвисли, жалкие, дряблые, сморщенные, как старушечья ко-
жа, по меткому выражению Маклеода. Ни разу не повеяло свежестью, нос ко-
рабля разрезал неподвижную, без единой морщинки морскую гладь. Горизонт
как бы замкнул судно в своем огненном кольце, и временами Парселу чуди-
лось, будто океан постепенно густеет вокруг "Блоссома", как застывающее
желе.
Как-то утром старик Джонсон показал Парселу картофельные очистки,
плававшие у борта, хотя их выбросили в море еще накануне. За пятьдесят
лет плавания он впервые видел такое. Перегнувшись через бак, матросы с
утра до вечера ловили на удочку рыбу. Таитяне выезжали на вельботе в
открытое море и, стоя на банке во весь рост с гарпуном в руке, подстере-
гали добычу. Но все живое словно ушло из этого моря, славившегося обили-
ем рыбы. Даже акулы отстали от "Блоссома", словно им тоже опостылела эта
неподвижность.
Глядя на пустое небо, мертвое море, тусклые краски, человек чувство-
вал себя так, словно он по воле злого рока очутился на какой-то давно
окаменевшей планете, которая уже никогда не выпустит своей жертвы. Зной-
ные лучи выбелили паруса, растопили смолу между досок. Обшивка над ва-
терлинией начала расходиться, хотя ее дважды в день поливали морской во-
дой из огромных ведер. Матросы обвязывали босые ноги тряпками - до того
раскалилась палуба.
Запасы питьевой воды подходили к концу, и Мэсон посадил экипаж на
скудный паек. Пришлось пожертвовать сначала быком, а потом и коровой.
Затем съели козу с козлом, диких свиней, обеих собак, и из живых существ
на борту остались только люди.
Прошла еще неделя, и наконец с запада подул ветер, морща океанскую
гладь. Паруса угрожающе надулись, снасти задрожали под напором ветра;
заходила под ногами палуба, и грузное трехмачтовое судно, высоко задрав
над волнами нос, с легкостью птицы понеслось вперед.
А через час "Блоссом" врезался в огромную стаю летающих рыб. Они с
размаху шлепались на палубу, с судна было видно, как в прозрачной воде
их преследуют золотые дорады. Парсел приказал рулевому ослабить паруса,
матросы закинули удочки и через четверть часа наловили уйму дорад. Вско-
ре после шумного лова, впрочем похожего больше на бойню, был готов обед
- первый настоящий обед после недели поста.
К концу трапезы небо вдруг потемнело, в воздухе разлилась упоительная
прохлада и начался дождь. На палубу вытащили все, какие были, сосу-
ды-бочки, ведра, растянули парусину. Таитяне скинули свои парео и, под-
няв к небу ладони, закинув головы, вопили от восторга, ловя ртом дожде-
вые капли.
Потом постепенно эти почти непроизвольные движения перешли в танец.
Мужчины начали мерно бить в ладоши, а женщины затянули протяжную песню,
без слов. Напев ширился, убыстрялся, становился все громче, прерывистее.
Темные тела таитянок лоснились под дождем. Они топтались на месте, еле
перебирая ногами; плечи, по которым рассыпались черные густые волосы,
были неподвижны, и лишь в круговом движении широких бедер сосредоточива-
лась вся жизнь, вся пляска.
Матросы, за исключением Смэджа, разделись, и Парселу почудилось, что
сейчас все они тоже пустятся в пляс: так заразительно было неистовство
таитян. Но нет, они остались стоять на баке под потоками дождевой воды,
как под душем, и издали поглядывали на танцоров, награждая друг друга
дружескими тычками, видимо смущенные своей наготой. "Вот она, иллюстра-
ция к библии, - с улыбкой подумал про себя Парсел. - Таитянин - это че-
ловек до грехопадения. А перитани - человек после грехопадения".
Следя за тем, как наполняется водой парусина, Парсел уголком глаза
поглядывал на палубу. Его поразило поведение Смэджа. Один лишь коротышка
Смэдж не снял рубахи и штанов, он держался в стороне от своих и чужих.
Он прислонился к лееру между двух шлюпок и выглядывал оттуда, как из но-
ры, сутулый, щуплый, грудь у него была впалая, а одно плечо выше друго-
го. Седеющие волосы упали ему на лоб, брови угрюмо сошлись над острым
носом, а нижняя губа презрительно отвисла. Сгорбившись, сжавшись в ко-
мок, он бросал на таитян ненавидящие взгляды, и в его крохотных крысиных
глазках горела злоба.
Вдруг Парсел услышал призывный крик женщины: - Жоно! Жоно! Жоно!
Он обернулся, но дождь, с силой ударивший в лицо, на миг ослепил его.
От группы таитянок отделилась высокая массивная фигура и направилась к
матросам. Потом внезапно остановилась. Это была Омаата.
Все взгляды, как по команде, обратились в ее сторону. Великолепное
темно-коричневое тело, шесть футов пять вершков роста. И хотя члены Ома-
аты в отдельности значительно превосходили обычные человеческие размеры,
все вместе создавало какую-то удивительную гармонию. Матросы молча уста-
вились на нее. После отплытия с Таити они говорили об Омаате чаще, чем о
всех других женщинах. Они почтительно восхищались шириной ее бедер, мощ-
ной спиной, огромными грудями. Ее физическая сила успела стать легендар-
ной и давала повод для сотни самых невероятных выдумок. То она дружески
хлопнула по плечу Маклеода, но не рассчитала силы удара, и бедняга рух-
нул на палубу, да еще отлетел шагов на двадцать. То она сломала шест,
просто опершись на него. То, желая позабавиться, разорвала конец толщи-
ной с человеческую руку. Матросы любили пошутить насчет того, что будет,
если такая великанша влюбятся в коротышку Смэджа. Строились самые неве-
роятные предположения, причем некоторые весьма двусмысленного характера.
Но большинство сходилось на том, что Смэдж просто задохнется.
Омаата сделала еще несколько шагов, солнечный луч, прорвав черные ту-
чи, скользнул по ее фигуре, и матросы могли теперь сколько душе угодно
любоваться мощными выпуклостями. Парсел прищурился. Матросы походили на
котов, восхищенно и боязливо любующихся огромной тигрицей.
- Жоно! Жоно! - крикнула Омаата своим грудным голосом.
- Да иди же ты! - обратился Маклеод к Джону Ханту, подталкивая его в
спину.
Хант повиновался и, тяжело ступая, приблизился к Омаате. Он был одно-
го с ней роста, такой же массивный, разве что чуточку пошире, и весь от
подбородка до лодыжек покрыт волосами, чем заслужил уважение таитян, ли-
шенных растительности на теле. Джон глядел на Омаату своими маленькими
свиными глазками. Его покрытое рыжей щетиной лицо, казалось, было раз-
мозжено, расплющено ударом нечеловеческой силы, отчего раздалось чуть ли
не вдвое в ширину и утратило нормальные очертания. Однако вид у него был
сейчас не такой сонный, как обычно, и даже казалось, что он вот-вот
улыбнется. А Омаата хохотала, показывая свои крупные белые зубы, и отс-
веты закатного солнца играли в ее огромных, как озера, глазах. С минуту
они простояли лицом к лицу; потом Омаата, видимо, поняла, что ее Жоно
тяжелодум и не следует его торопить. Она взяла его за руку, втянула в
круг танцующих я, не спуская с него глаз, начала волнообразно вращать
бедрами, гортанно подпевая в такт пляске.
- Жоно! Жоно! Жоно! Таитяне, хлопая в ладоши, приблизились к Ханту.
Меани дружески ударил его по плечу и начал плясать с ним рядом, как бы
желая приободрить.
А Омаата скандировала без передышки:
- Жоно! Жоно! Жоно! Вдруг Хант шевельнулся, слегка согнул в колене
ногу, потом другую и, неуклюже размахивая руками, стал топтаться на мес-
те как медведь, не отрывая своих маленьких голубоватых глазок от Омааты.
В эту минуту черные тучи, заволакивавшие небосвод, вдруг слегка разош-
лись, и, хотя теплый тропический дождь лил с прежней силой, на западе
низко над морем проглянуло солнце. И сразу на фоне чернильно-темного не-
ба с почти фантастической четкостью вырисовался весь белый силуэт "Блос-
сома", с его мачтами, парусами, палубой; солнечные лучи, пробежав по мо-
рю длинными ровными полосами, вдруг сбоку, почти горизонтально осветили
группу танцоров, отбросив на палубу их нелепо вытянутые тени, позолотив
рыжую шерсть Ханта.
- Жоно! Жоно! Жоно!
В грудном голосе Омааты слышалось одновременно воркование и звериный
рык, а Хант, огромный, рыжий, выделявшийся белизною кожи среди смуглоте-
лых таитян, опять затоптался на месте, покачивая в такт песни своей
крупной лохматой башкой.
- Жоно! Жоно! Жоно!
|
