 |
 |
Маркхеим
Автор "Роберт Луис Стивенсон"
Размер 39165 Байт
Страница 1 из 3
|
 |
Стивенсон Роберт Луис
МАРКХЕИМ
- Да, сэр, - сказал хозяин лавки, - в нашем деле не всегда угадаешь,
с какой стороны придет удача. Среди клиентов попадаются невежды, и тогда
мои знания приносят мне проценты. Попадаются люди бесчестные... - Тут он
поднял свечу повыше, так что свет резко ударил в лицо его собеседнику. -
Но в таком случае, - заключил он, - я выгадываю на своем добром имени.
Маркхейм только что вошел в лавку с залитой светом улицы, и его глаза
еще не успели привыкнуть к темноте, разреженной кое-где яркими бликами.
Эти неспроста сказанные слова и близость горящей свечи заставили его бо-
лезненно сморщиться и отвести взгляд в сторону.
Антиквар усмехнулся.
- Вы приходите ко мне в первый день Рождества, - продолжал он, -
зная, что, кроме меня, в доме никого нет, что окна в лавке закрыты став-
нями и что я ни в коем случае не буду заниматься торговлей. Ну что ж,
вам это будет накладно. Вы поплатитесь за то, что я потрачу время на
подсчет нового итога в моей приходной книге, а также за некую странность
вашего поведения, которая уж очень заметна сегодня. Я сама скромность и
никогда не задаю лишних вопросов, однако, если клиент не смотрит мне в
глаза, с него за это причитается.
Антиквар снова усмехнулся, но тут же перешел на свои обычный деловой
тон, хотя все еще с оттенком иронии.
- Как всегда, вы, разумеется, дадите мне исчерпывающее объяснение,
каким образом вещь попала к вам в руки, - сказал он. - Все из того же
шкафчика вашего дядюшки? Какой он у вас замечательный собиратель редкос-
тей, сэр!
И тщедушный, сгорбленный антиквар чуть не привстал на цыпочки, всмат-
риваясь в Маркхейма поверх золотой оправы очков и с явным недоверием по-
качивая головой. Маркхейм ответил ему взглядом, полным бесконечной жа-
лости и чуть ли не ужаса.
- На этот раз, - сказал он, - вы ошибаетесь. Я пришел не продавать, а
покупать. У меня нет никаких диковинок на продажу; в шкафчике моего дя-
дюшки хоть шаром покати. Но если бы даже он был набит, как прежде, я,
пожалуй, скорее занялся бы его пополнением, потому что за последнее вре-
мя мне сильно везло на бирже. Цель моего сегодняшнего прихода проще
простого. Я подыскиваю рождественский подарок для одной дамы. - Он гово-
рил все свободнее, входя в колею заранее приготовленной речи. - И, разу-
меется, я приношу вам свои извинения за то, что потревожил вас по столь
ничтожному поводу. Но вчера я не удосужился заняться этим; мое скромное
подношение надо сделать сегодня за обедом, а, как вы сами отлично пони-
маете, богатой невестой пренебрегать не годится.
Последовала пауза, во время которой антиквар как бы взвешивал слова
Маркхейма. Тишину нарушало только тиканье множества часов, висевших в
лавке среди прочей старинной рухляди, да отдаленное громыхание экипажей
на соседней улице.
- Хорошо, сэр, - сказал антиквар. - Пусть будет по-вашему. В конце
концов вы мой давний клиент, и если вам действительно удастся сделать
хорошую партию, не мне быть этому помехой. Вот, пожалуйста, отличный по-
дарок для дамы, - продолжал он. - Ручное зеркальце. Пятнадцатый век,
подлинный и из хорошей коллекции. Из чьей именно, я умолчу в интересах
моего клиента, который, подобно вам, уважаемый сэр, приходится племянни-
ком и единственным наследником одному замечательному коллекционеру.
Говоря все это сухим, язвительным тоном, антиквар нагнулся достать
зеркало с полки, и в тот же миг судорога пробежала по телу Маркхейма, у
него затряслись руки и ноги, на лице отразилась буря страстей. Все это
прошло так же мгновенно, как и возникло, не оставив после себя и следа,
кроме легкой дрожи руки, протянутой за зеркалом.
- Зеркало, - хрипло проговорил он и замолчал, потом повторил более
внятно: - Зеркало? На Рождество? Да можно ли?
- А что тут такого? - воскликнул антиквар. - Почему не подарить зер-
кало?
Маркхейм устремил на него какой-то особенный взгляд.
- Вы спрашиваете почему? - сказал он. - Да возьмите поглядитесь в это
зеркало сами. Ну что? Приятно? Ведь нет. И никому не может быть приятно.
Щуплый антиквар отскочил назад, когда Маркхейм внезапно подался к не-
му с зеркалом, но, убедившись, что ничто более страшное ему не угрожает,
сказал с улыбкой:
- Ваша будущая супруга, сэр, видимо, не так уж хороша собой.
- Я пришел к, вам, - сказал Маркхейм, - за рождественским подарком, а
вы... вы предлагаете мне вот это проклятое напоминание, напоминание о
прожитых годах, прегрешениях и безумствах. Ручное зеркало - это же руч-
ная совесть! Вы это нарочно? С задней мыслью? Признайтесь! Для вас же
будет лучше, если признаетесь чистосердечно. И расскажите о себе. Есть у
меня подозрение, что на самом-то деле вы человек сердобольный.
Антиквар пристально посмотрел на своего собеседника. Как ни странно,
Маркхейм не смеялся; в лице его словно бы промелькнула яркая искорка на-
дежды, но уж никак не насмешки.
- Куда вы клоните? - спросил антиквар.
- Неужто не сердобольный? - хмуро проговорил Маркхейм. - Не сердобо-
лен, не благочестив, не щепетилен, никого не любит, никем не любим. Ру-
ка, загребающая деньги, кубышка, где они хранятся. И это все? Боже пра-
вый, неужели это все?
- Сейчас я вам скажу, все или не все, - резко заговорил антиквар, но
тут же снова усмехнулся. - Впрочем, понимаю, понимаю, вы вступаете в
брак по любни и, видимо, успели выпить за здоровье вашей суженой.
- А-а! - воскликнул Маркхейм, почему-то вдруг загоревшись любо-
пытством. - А вы-то сами были когда-нибудь влюблены? Расскажите, расска-
жите мне.
- Я? - воскликнул антиквар. - Я - и любовь! Да у меня времени на это
не было, и сегодня я не намерен его тратить на всякий вздор. Берете вы
зеркало?
- Куда нам спешить? - возразил ему Маркхейм. - Стоим, беседуем - это
так приятно. Жизнь наша коротка и ненадежна, зачем бежать ее приятнос-
тей, даже столь скромных, как эта? Надо цепляться за всякую малость, ко-
торую можно урвать у жизни, как цепляется человек за край обрыва над
пропастью. Если вдуматься, так каждый миг нашей жизни - обрыв, крутой
обрыв, и кто сорвется вниз с этой крутизны, тот потеряет всякое подобие
человеческое. Так не лучше ли отдаться приятной беседе? Давайте расска-
жем каждый о себе. Зачем нам носить маску? Доверимся друг другу. Как
знать, быть может, мы станем друзьями?
- Мне осталось сказать вам только одно, - проговорил антиквар. - По-
купайте или уходите вон из моей лавки!
- Правильно, правильно, - сказал Маркхейм. - Хватит дурачиться. К де-
лу. Покажите мне что-нибудь еще.
Антиквар снова нагнулся, на сей раз чтобы положить зеркало на место;
реденькие белесые волосы свесились ему на глаза. Маркхейм чуть подался
вперед, держа одну руку в кармане пальто; он расправил плечи и вздохнул
всей грудью, и сумятица чувств проступила у него на лице: страх, ужас,
решимость, упоение и физическая гадливость, - и под мучительно вздернув-
шейся верхней губой блеснули зубы.
- Может, вот это вам подойдет? - сказал антиквар, и, когда он стал
выпрямляться, Маркхейм бросился на свою жертву сзади. Длинный, как вер-
тел, кинжал сверкнул в воздухе и ударил. Антиквар забился, точно курица,
стукнувшись виском о полку, и бесформенной грудой рухнул на пол.
Время заговорило в лавке десятками негромких голосов - и степенных,
неторопливых, как подобало их почтенному возрасту, и дробно стрекочущих
наперебой. Хитросплетения этого хора отсчитывали своим тиканьем секунду
за секундой. Но вот громкий топот мальчишки, пробежавшего по тротуару,
примешался к этим более тихим голосам, и Маркхейм, очнувшись, вспомнил,
где он находится. Он в страхе огляделся по сторонам. Свеча стояла на
прилавке, ее огонек с торжественной мерностью покачивался на сквозняке,
и от этого чуть приметного движения вся лавка полнилась бесшумной суе-
той, и все в ней колыхалось, как взбаламученное море: покачивались высо-
кие тени, густые пласты тьмы вздымались и опадали в ритме дыхания, лица
на портретах и у фарфоровых божков меняли выражение и подергивались
зыбью, точно отражаясь в воде. Внутренняя дверь лавки стояла приотворен-
ная, и длинная полоска дневного света указующим перстом протягивалась в
этот стан теней.
Полный страха, блуждающий взгляд Маркхейма вернулся к телу его жерт-
вы, которая лежала съежившись и в то же время словно распластавшись на
полу и казалась до невероятия маленькой и, как ни странно, еще более
жалкой, чем при жизни. В своей убогой, ветхой одежонке, в этой нелепой
позе антиквар стал похож на кучу опилок. Минуту назад Маркхейм боялся на
него посмотреть, а оказалось - вот только и всего! И тем не менее под
его взглядом эта охапка заношенной одежды и лужа крови начинали обретать
весьма выразительный голос. Вот так оно будет лежать; некому привести в
действие хитроумные пружинки этого тела или управлять чудом движения -
так ему и придется лежать до тех пор, пока его не обнаружат. Обнаружат!
А тогда что? Тогда эта мертвая плоть так возвысит свой голос, что он
разнесется по всей Англии и отзвуки погони наполнят весь мир. Да, мерт-
вый, живой ли, он все еще враг. "Было время, когда у жертвы череп раз-
мозжен, кончался человек, и все кончалось" [9], - вспомнилось ему, и
мысль его сразу ухватилась за это слово: время! Теперь, после того как
дело сделано, время, остановившееся для жертвы, обрело огромное, безот-
лагательное значение для убийцы.
Эта мысль все еще владела Маркхеймом, когда сначала одни, потом дру-
гие - в разном темпе, на разные голоса, то густые, как у колокола на со-
борной колокольне, то звонко отстукивающие начальные такты вальса - часы
начали отбивать три пополудни.
Внезапный говор стольких языков, нарушивших безмолвие, ошеломил Марк-
хейма. Он заставил себя прийти в движение среди зыбких теней, которые
обступали его со всех сторон, и со свечой в руке заходил по лавке, обми-
рая от страха при виде своих беглых отражений, возникавших то тут, то
там. Эти отражения, точно скопище шпионов, замелькали в богатых зеркалах
- английской, венецианской и голландской работы; глаза Маркхейма встре-
чались с собственным шарящим взглядом, звуки собственных шагов, хоть и
приглушенных, будоражили окружающую тишину. И пока он набивал себе кар-
маны, разум с томительным упорством твердил ему о тысяче просчетов в его
замысле. Надо было выбрать час затишья; надо было позаботиться об алиби;
не надо было убивать ножом; надо было действовать осмотрительнее и
только связать антиквара и засунуть ему в рот кляп; или же, напротив,
проявить большую смелость и убить заодно и служанку - все надо было де-
лать по-иному. Мучительные сожаления, непрестанная тягостная работа мыс-
ли, выискивающая, как изменить то, чего уже не изменишь, как наладить
другой, теперь уже запоздалый ход, как заново стать зодчим непоправимо
содеянного. И рядом с этой работой мысли безжалостные страхи, точно кры-
сы, снующие на заброшенном чердаке, поднимали бурю в далеких уголках его
мозга: вот рука констебля тяжело ложится ему на плечо - и нервы его дер-
гались, как рыба на крючке; перед ним вихрем проносились картины: скамья
подсудимых, тюрьма, виселица и черный гроб.
Мысль о прохожих на улице осаждала его со всех сторон, как неприя-
тельское войско. Ведь не может же быть, думал он, чтобы отзвуки насилия
не достигли чьего-либо слуха, не пробудили чьего-либо любопытства. И он
представлял себе, что в соседних домах сидят люди, замерев на месте,
насторожившись, - одиночки, встречающие Рождество воспоминаниями о прош-
лом и вдруг оторванные от этого сладостного занятия, и счастливые, се-
мейные, и вот они тоже замолкают за праздничным столом, "и мать предос-
терегающе поднимает палец. Сколько их, самых разных - по возрасту, поло-
жению, характеру, и ведь хотят дознаться, и прислушиваются, и плетут ве-
ревку, на которой его повесят. Иногда ему казалось, будто он ступает не-
достаточно тихо; позвякивание высоких бокалов богемского стекла отдава-
лось в его ушах, как удары колокола; опасаясь полнозвучного тиканья ча-
сов, он готов был остановить маятники. А потом тревога начинала нашепты-
вать ему, что самая тишина лавки зловеща, что она насторожит прохожих и
заставит их задержать шаги. И он ступал смелее, не остерегаясь, шарил
среди вещей, загромождавших лавку, и старательно, с напускной храбростью
подражал движениям человека, не спеша и деловито хозяйничающего у себя
дома.
Но теперь страхи так раздирали Маркхейма, что покуда одна часть его
мозга была начеку и всячески хитрила, другая трепетала на грани безумия.
И с особой силой завладела им одна галлюцинация. Бледный как полотно со-
сед, замерший у окна, или прохожий, во власти страшной догадки остано-
вившийся на тротуаре, - эти в худшем случае могут только заподозрить
что-то, а не знать наверное: сквозь каменные стены и ставни на окнах
проникают лишь звуки. Но здесь, в самом доме, один ли он? Да, разумеет-
ся, один. Ведь он выследил служанку, когда она отправилась по своим
|
