 |
 |
Маркхеим
Автор "Роберт Луис Стивенсон"
Размер 39165 Байт
Страница 2 из 3
|
 |
амурным делам в убогом праздничном наряде, каждый бантик которого и каж-
дая ее улыбка говорили: "Уж погуляю сегодня вволю". Нет, конечно, он
здесь один. И все же где-то наверху, в недрах этого пустынного дома, ему
явственно слышался шорох тихих шагов - сам не зная почему, он ясно ощу-
щал чье-то присутствие здесь. Да, несомненно! В каждую комнату, в каждый
закоулок дома следовало за этим его воображение; вот оно, безликое, но
зрячее, вот превратилось в его собственную тень, вот приняло облик мерт-
вого антиквара, вновь ожившего, вновь коварного и злого.
Время от времени он через силу заставлял себя посмотреть на открытую
дверь, которая все еще как бы отталкивала от себя его взгляд. Дом был
высокий, фонарь в крыше маленький, грязный, день слепой от тумана, и
свет, еле просачивающийся сверху до нижнего этажа, чуть заметно лежал у
порога ларки. И все же - не тень ли чья-то колыхалась там, в этом мутном
световом пятне?
Вдруг какой-то чрезвычайно весело настроенный джентльмен начал коло-
тить снаружи палкой во входную дверь лавки, сопровождая удары возгласа-
ми, шуточками и то и дело окликая антиквара по имени. Оледенев от ужаса,
Маркхейм бросил взгляд на мертвеца. Нет, убитый лежал неподвижно; он
ушел далеко-далеко, туда, куда не достигали эти призывы и стук, утонул в
пучине безмолвия, и его имя, которое он различил бы прежде даже сквозь
рев бури, стало пустым звуком. Вскоре, однако, весельчак бросил ломиться
в дверь и удалился.
Вот он, красноречивый намек, что надо поскорее все доделать, уйти из
этих мест, которые несут в себе осуждение, погрузиться в глубь лондонс-
кого людского моря и достичь - уже по ту сторону минувшего дня - своей
постели, этой надежной, оберегающей от улик гавани. Один гость сюда уже
наведался; в любую минуту может появиться другой, более настойчивый. Но
сделать то, что сделано, и не пожать плодов - такая неудача будет непе-
реносима. Деньги - вот о чем думал теперь Маркхейм, и средством к дости-
жению этой цели были ключи.
Он оглянулся через плечо на дверь, где все еще маячила, колыхаясь на
пороге, та самая тень, и без душевного содрогания, но чувствуя, как ему
сводит желудок, подошел к своей жертве. В ней не осталось ничего живого,
человеческого. Руки и ноги, разбросанные по полу, скорченное туловище,
точно чучело, набитое опилками, и все же в этом трупе было что-то оттал-
кивающее. На взгляд он такой жалкий, невзрачный, но когда прикоснешься,
не почувствуешь ли в нем чего-то большего, значительного? Маркхейм взял
антиквара за плечи и перевернул его навзничь. Он был на удивление легкий
и податливый, руки и ноги, будто сломанные, под несуразными углами легли
на пол. Лицо лишено всякого выражения, желтое, как воск, а на правом
виске страшно расползлась кровь. Только это и резнуло Маркхейма и мгно-
венно унесло его назад, к одному памятному ярмарочному дню в рыбацкой
деревушке: серый день, посвистывающий ветер, людские толпы на улице, рев
медных труб, буханье барабанов, гнусавый голос уличного певца и ма-
ленький мальчик, шныряющий среди взрослых. Мальчика раздирает любо-
пытство и страх, и, пробившись наконец на площадь, туда, где толпа всего
гуще, он видит балаган и большую доску с нелепыми, грубо размалеванными
картинками: Элизабет Браунриг со своим подмастерьем, чета Мэннингсов и
убитый ими гость, Уир, задушенный Тертеллом, и еще десятка два других
прогремевших на всю страну преступников. Это возникло перед ним, как ви-
дение; он снова был тем маленьким мальчиком, снова с таким же чувством
гадливости разглядывал мерзкие картинки, оглушительная барабанная дробь
по-прежнему звучала у него в ушах. В памяти пронесся обрывок песенки,
услышанной в тот день, и тут впервые его охватила дурнота и чуть затош-
нило, и он почувствовал слабость во всех членах, которую надо было не-
медленно пресечь и побороть.
Он решил, что разумнее будет не отмахиваться от этих новых мыслей и
не бежать их, а смелее взглянуть в мертвое лицо, заставить себя осознать
сущность и огромность своего преступления. Ведь совсем недавно в этом
лице отражалась каждая смена чувств, эти бледные губы выговаривали сло-
ва, это тело было согрето волею к действию, а теперь, после того, что
сделал он, Маркхейм, эта частичка жизни остановлена, подобно тому, как
часовых дел мастер, сунув палец в механизм, останавливает ход часов. Но
тщетны были все его доводы: на угрызения совести он не мог себя подвиг-
нуть. Сердце, содрогавшееся когда-то при виде аляповатых изображений
убийств, бестрепетно взирало на действительность. Он чувствовал лишь
проблеск жалости к тому, кто, будучи наделен всеми способностями, кото-
рые могут превратить мир в волшебный сад, так и не использовал их, и не
жил настоящей жизнью, и теперь лежал мертвый. Но раскаяние? Нет, раская-
ния в его душе не было и тени.
И, стряхнув с себя все эти мысли, он отыскал ключи и подошел к внут-
ренней двери; она все еще стояла приоткрытая. На улице хлынул ливень, и
шум дождевых струй по крыше прогнал тишину. Точно в пещере, со сводов
которой капает, по дому ходило несмолкаемое эхо дождя, глушившее слух и
мешавшееся с громким тиканьем часов. И когда Маркхейм подошел к двери,
он услышал в ответ на свою осторожную поступь чьи-то шаги, удаляющиеся
вверх по лестнице. Тень у порога все еще переливалась зыбью. Он подтолк-
нул свою мускулатуру всем грузом решимости и затворил дверь.
Слабый свет туманного дня тусклым отблеском лежал на голом полу и
ступеньках, на серебристых рыцарских доспехах с алебардой в рукавице,
загромождавших лестничную Площадку, на резных фигурках и на картинах в
рамах, развешанных по желтым стенным панелям. Шум дождя так громко отда-
вался во всем доме, что в ушах Маркхейма он начинал дробиться на разные
звуки. Шаги и вздохи, маршевая поступь солдат где-то в отдалении, звя-
канье монет при счете и скрип осторожно открываемых дверей - все это как
бы сливалось со стуком дождя по крыше и хлестаньем воды в сточных тру-
бах. Чувство, что он не один здесь, доводило Маркхейма почти до безумия.
Какие-то призраки следили за ним, обступали его со всех сторон. Ему чу-
дилось движение в верхних комнатах; слышалось, как в лавке встает с пола
мертвец, и, когда он с огромным усилием стал подниматься по лестнице,
чьи-то ноги тихо ступали впереди него и тайком следовали за ним. Быть бы
глухим, думалось ему, вот тогда душа была бы спокойна! И тут же, вслуши-
ваясь с обостренным вниманием, он снова и снова благословлял это недре-
манное чувство, которое все время было начеку, точно верный часовой, ох-
раняющий его жизнь. Он непрестанно вертел головой по сторонам; глаза
его, чуть ли не вылезавшие из орбит, всюду вели слежку, и всюду мелькало
нечто, чему не подобрать имени, и всякий раз скрывалось в последний миг.
Двадцать четыре ступеньки на верхний этаж были для Маркхейма пыткой, пе-
ренесенной двадцать четыре раза.
Там, наверху, три приотворенные двери, точно три засады, грозившие
пушечными жерлами, хлестнули его по нервам. Никогда больше не почувству-
ет он себя защищенным, отгороженным от все примечающих людских взглядов;
ему хотелось домой, под охрану своих стен, - зарыться в постель и стать
невидимым для всех, кроме бога. И тут он подивился, вспомнив рассказы о
других убийцах, об их страхе перед карой небесной. Нет, с ним так не бу-
дет. Он страшился законов природы - как бы они, следуя своим жестоким,
непреложным путем, не изобличили его. И еще больше испытывал он рабский,
суеверный ужас при мысли о каком-нибудь провале в непрерывности челове-
ческого опыта, какого-нибудь злонамеренного отступления природы от ее
законов. Он вел свою искусную игру, полагаясь на правила, выводя
следствия из причин. Но что если природа, как побежденный самодур, опро-
кидывающий шахматную доску, поломает форму этой взаимосвязи? Нечто по-
добное (как утверждают историки) случилось с Наполеоном, когда зима из-
менила время своего прихода. Так же может случиться и с ним; плотные
стены вдруг станут прозрачными и обнаружат его здесь, как пчелу, хлопо-
чущую в стеклянном улье; крепкие половицы вдруг уйдут из-под ног, точно
трясина, и удержат его в своих цепких объятиях; да и более заурядные
случаи могут принести ему погибель. Вдруг дом рухнет и заточит его под
обвалом рядом с убитым или загорится соседний и со всех сторон к нему
двинутся пожарные. Вот что его страшило, и ведь в какой-то мере все это
можно будет счесть десницей господней, подъятой против греха. Впрочем, с
богом он как-нибудь поладит: он содеял, бесспорно, нечто исключительное,
но, как известно богу, не менее исключительны и причины, приведшие его к
этому. И там, в небесах, а не от людей, ждал он справедливого суда.
Когда он благополучно добрался до гостиной и затворил за собой дверь,
у него отлегло от сердца. Комната эта была в полном беспорядке, к тому
же без ковра, ее загромождали упаковочные ящики и самая сборная мебель:
высокие трюмо, в которых он отражался под разными углами, точно актер на
сцене, много картин в рамах и без рам - все поставленные лицом к стене,
прекрасный шератоновский буфет, горка с инкрустацией и широкая старинная
кровать под гобеленовым пологом. Окна здесь шли до самого пола, но, по
великому счастью, нижняя половина их была закрыта ставнями, и это скры-
вало Маркхейма от соседей. И вот, придвинув один из ящиков к горке, он
начал подбирать к ней ключи. Дело это оказалось затяжным, да и докучным,
ибо ключей было много, а в горке могло и не найтись то, что он искал,
между тем как время летело быстро. Однако кропотливость этого занятия
успокоила его. Уголком глаза он видел дверь - изредка даже посматривал
на нее, точно полководец в осаде, довольный надежностью своей обороны.
Да, он был спокоен. Дождь за окнами шумел так естественно и уютно. А вот
на другой стороне улицы проснулось чье-то фортепьяно, и хор детских го-
лосов подхватил напев и слова гимна. Какая величавая и умиротворяющая
мелодия! Какая свежесть в юных голосах! Подбирая ключи, Маркхейм с улыб-
кой слушал их, и в памяти у него толпились ответные мысли и картины: де-
ти на пути в церковь и раскаты органа; дети на лугу, в полях, среди за-
рослей ежевики, купанье в речке, воздушные змеи под облаками, плывущими
в небе по ветру; а с новой строфой гимна он снова в церкви, и снова дре-
мотность летних воскресных дней, сладкий тенор пастора (вспомянутый с
легкой улыбкой), раскрашенные надгробия времен короля Якова и полустер-
тые буквы на доске с Десятью заповедями в часовне.
Так он сидел, машинально перебирая ключи, и вдруг вскочил на ноги.
Ледяная волна, волна огненная, кровь, забурлившая в жилах, захлестнули
его; потрясенный, он замер на месте. Неспешные, мерные шаги послышались
на лестнице, и вот чьи-то пальцы коснулись дверной ручки, язычок ее
звякнул, и дверь отворилась.
Страх тисками сжимал Маркхейма. Он не знал, чего ему ждать. Кто это?
Мертвец ли идет сюда, или должностные вершители человеческого правосу-
дия, или какой-нибудь свидетель, который случайно забрел в лавку и те-
перь препроводит его на виселицу? Но вот чьето лицо показалось в дверной
щели, глаза обежали комнату, остановились на нем - кивок и дружеская,
словно знакомому, улыбка, а вслед за тем лицо это исчезло, дверь затво-
рилась, и страх, с которым Маркхейм уже не мог совладать, вырвался нару-
жу в хриплом крике. И услышав его, неведомый посетитель вернулся.
- Ты звал меня? - приветливо спросил он, вошел в комнату и затворил
за собой дверь.
Маркхейм стоял и смотрел на него не отрываясь. Оттого ли, что глаза
ему застилало туманом, очертания этого пришельца словно бы менялись и
подергивались зыбью, как у тех фарфоровых божков в зыбком освещении лав-
ки. И то ему казалось, будто он знает его, то мерещилось в нем сходство
с самим собой и ужас глыбой давил ему грудь при мысли, что перед ним
предстало нечто чуждое и земле и небесам.
Однако в пришельце этом, с улыбкой смотревшем на Маркхейма, было
что-то самое заурядное, и когда он спросил: - Ты, наверно, ищешь деньги?
- вопрос его прозвучал равнодушно-вежливо.
Маркхейм ничего ему не ответил.
- Я должен предупредить тебя, - снова заговорил пришелец, - что слу-
жанка простилась со своим возлюбленным раньше обычного и скоро вернется.
Если мистера Маркхейма застанут здесь, мне не надо объяснять ему, что из
этого воспоследует.
- Ты меня знаешь? - воскликнул убийца.
Неизвестный улыбнулся.
- Ты мой давний любимец, - сказал он, - я долгие годы наблюдаю за то-
бой и не раз старался тебе помочь.
- Кто ты? - воскликнул Маркхейм. - Дьявол?
- Важна услуга, - возразил ему неизвестный, - а кто ее окажет, не
имеет значения.
- Нет, имеет! - воскликнул Маркхейм. - Имеет! Принять помощь от тебя?
Никогда! Только не от тебя!
Ты еще меня не знаешь. Благодарение богу, ты не знаешь меня!
- Я тебя знаю, - ответил неизвестный сурово, но без злобы. - Я знаю
тебя наизусть.
- Знаешь? - воскликнул Маркхейм. - Кто меня может знать? Моя жизнь -
пародия и поклеп на меня самого. Я прожил ее наперекор своей натуре. Все
так живут. Человек лучше той личины, что прикрывает и душит его. Жизнь
волочит нас за собой, точно наемный убийца, который хватает свою жертву
и набрасывает на нее плащ. Если б люди могли распоряжаться собой, если б
можно было видеть их истинные лица, они предстали бы перед светом совсем
иными, они воссияли бы подобно святым и героям! Я хуже многих, я обреме-
нен грехами, как никто другой, но то, что послужит мне оправданием, знаю
только я и господь бог. И будь у меня сейчас время, я раскрыл бы себя до
конца.
|
