 |
 |
Олалла
Автор "Роберт Луис Стивенсон"
Размер 91812 Байт
Страница 2 из 7
|
 |
- Нет, - отрезал он и бесшумно выскользнул из комнаты. Я слышал, как
на лестнице затихали его шаги, легкие, как капли дождя, и тишина вновь
окутала дом.
Поужинав, я придвинул стол к постели и стал готовиться ко сну. Свеча
теперь озаряла светом другую стену, и я увидел портрет, который сразу
пленил мое воображение. Это был портрет молодой женщины. Судя по платью
и по приглушенной гармонии красок на полотне, она уже давно покинула
этот мир, но живость глаз и всего лица, особая непринужденность позы
превращали портрет в зеркало, куда смотрелась сама жизнь. Фигура женщины
была тонкой и сильной и правильных пропорций; рыжие косы, как корона,
венчали голову; глаза, золотисто-карие, смотрели на меня совсем как жи-
вые; совершенную красоту ее лица портило только жестокое, мрачное и
слишком чувственное выражение. Что-то в этих чертах и фигуре, почти неу-
ловимо, как эхо эха, напоминало черты и фигуру Фелипа; несколько времени
я стоял перед картиной, не отрывая от нее глаз, в каком-то раздражении
чувств, и размышлял о странном сходстве. Оскверненная простой грубой
кровью, ветвь рода, который рождал когда-то прекрасных дам, подобных
той, что глядела сейчас на меня с полотна, получила иное назначение: ее
отпрыски носят теперь крестьянское платье, правят запряженной мулом по-
возкой и прислуживают постояльцам. Но, возможно, в Фелипе живет как свя-
зующее звено крошечный кусочек той деликатной плоти, которую когда-то
облачали в шелк и парчу, и теперь эта плоть содрогается от прикосновения
грубой ткани костюма Фелипа.
Первые утренние лучи падали прямо на портрет, Я уже проснулся и смот-
рел на него, испытывая все большее наслаждение. Коварными сетями опутало
мое сердце это прекрасное лицо, и голос благоразумия становился все глу-
ше; я понимал, что любить такую женщину - значит подписать приговор сво-
ему роду, но я знал также, что, если бы я ее встретил, я бы полюбил ее.
День ото дня я все глубже постигал ее жестокое сердце и все яснее видел
свою слабость. Я мечтал о ней дни и ночи, ради ее глаз я пошел бы на
преступление. Черной тенью легла она на мою жизнь. Бродя в окрестностях,
дыша свежим воздухом и чувствуя, как возвращаются силы, я благодарил бо-
га, что моя колдунья спит спокойно в могиле, что волшебная палочка ее
красоты рассыпалась в прах, уста навсегда умолкли, а приворотное зелье
ее испарилось.
Но порой меня вдруг мороз подирал по коже: а что, если она не умерла,
а живет, воскреснув в одном из своих потомков?
Трапезы свои я совершал у себя в комнате в одиночестве. Прислуживал
мне Фелип. Сходство его с портретом преследовало меня. Временами оно ис-
чезало, временами вновь возникало, пугая, как привидение. Особенно он
походил на портрет, когда бывал в дурном расположении духа. Фелип полю-
бил меня - это несомненно: был счастлив и горд, когда я говорил с ним;
чтобы привлечь мое внимание, прибегал ко множеству детских, незамыслова-
тых уловок; любил сидеть в моей комнате возле огня и вести несвязный
разговор или петь свои странные, бесконечные песни без слов; иногда он
гладил, как бы лаская, мое платье. Не скрою, эта полная любви ласка при-
водила меня в замешательство, которого я стыдился. Вместе с тем ему были
свойственны вспышки беспричинного гнева, а порой на него находило бесп-
росветно мрачное настроение. Бывало, в ответ на мое замечание он опроки-
дывал тарелку с супом, даже не пытаясь притвориться, что сделал это не-
чаянно; то же было, когда я пытался кое о чем расспросить его. Мое любо-
пытство было вполне естественно - ведь я жил в незнакомом месте, среди
незнакомых людей, - но стоило мне хотя бы обиняком спросить о чем-то, он
уходил в себя, лицо его темнело, и я чувствовал тогда, что с ним шутки
плохи. Вот тогда на какой-то миг можно было принять этого простого дере-
венского парня за брата прекрасной дамы на портрете. Но эти вспышки
быстро проходили, и с ними вместе умирало сходство.
В первые дни мое общество составлял только Фелип, если не считать да-
мы на портрете. Хладнокровие мое может вызвать улыбку недоверия - ведь
Фелип был явно слаб рассудком и к тому же подвержен приступам необуздан-
ной ярости. Сказать по правде, первое время в его присутствии мне было
не по себе, но очень скоро я возымел над ним такую власть, что совсем
перестал его бояться.
Случилось это вот как. Фелип по природе был склонен к безделью и бро-
дяжничеству. Однако все свое время он проводил дома и не только прислу-
живал мне, но трудился каждый день в саду, или, вернее, на маленькой
ферме, которая находилась в южной части усадьбы. Ему помогал крестьянин
- тот, что встретил нас в день моего приезда, живший в полумиле от гос-
подского дома в простой хижине; из окна мне было видно, что из этих дво-
их Фелип работает куда больше, хотя время от времени он бросал лопату и
ложился спать под те самые деревья и кусты, которые окапывал; его
упорство и энергия, похвальные сами по себе, вызывали у меня тем большее
восхищение, что они не были врожденными добродетелями, и ему явно прихо-
дилось делать над собой усилие. Но, восхищаясь им, я не переставал спра-
шивать себя: что пробудило и поддерживает в этом слабоумном деревенском
парне такое непоколебимое чувство долга? Я спрашивал себя, до какой сте-
пени это чувство властно над его инстинктами. Возможно, это заслуга свя-
щенника. Но как-то священник при мне приехал в усадьбу. Пробыв около ча-
са, он уехал. Я видел приезд его и отъезд - я сидел неподалеку на бугре
и рисовал. Все это время Фелип неотлучно работал в саду.
Однажды, каюсь, я решил совратить Фелипа с пути истинного и, подкара-
улив его у калитки, без особого труда уговорил отправиться со мной на
прогулку. Был чудесный день. В лесу, куда я его повел, было зелено и
прохладно, упоительно пахло всеми запахами земли и леса, жужжали пчелы,
порхали над цветами бабочки. Здесь Фелип открылся мне с новой стороны:
он самозабвенно предавался веселому безделью, меня это даже немного сму-
щало, и в то же время он был так ловок и грациозен, что я глаз не мог
оторвать от него. Он скакал вокруг меня, как дикая коза, потом вдруг ос-
танавливался, смотрел кругом, прислушивался, - казалось, он пьет окружа-
ющий мир, как эликсир жизни; одним прыжком он взлетал на деревья и рас-
качивался на ветках, как обезьяна. За время прогулки он произнес всего
несколько ничего не значащих слов, но более беспокойного спутника (хотя
и очень приятного) у меня никогда не было: меня приводила в восторг его
простодушная радость, восхищала красота и точность движений. Быть может,
из легкомыслия и эгоизма я постарался бы ввести эти прогулки в обычай,
если бы судьба не позаботилась вмешаться самым жестоким образом. Фелип,
ловкий и быстрый, поймал на верхушке дерева белку. Он был далеко, но я
видел, как он спрыгнул с дерева и, присев, кричал от восторга, точно ре-
бенок. Его чистая, наивная радость умилила меня, я прибавил шагу, и
вдруг жалобный визг белки, как ножом, полоснул меня по сердцу. Я много
слыхал о жестокости мальчишек, особенно деревенских, и многое видел, но
то, что происходило сейчас перед моими глазами, привело меня в неописуе-
мую ярость. Я отшвырнул Фелина в сторону, вырвал из его рук несчастного
зверька и добил его, чтобы избавить от мучений. Затем повернулся к мучи-
телю и стал гневно упрекать его. Я не жалел эпитетов, и он все ниже
опускал голову; наконец я махнул рукой в сторону замка и велел ему не-
медленно убираться, потому что, сказал я ему, я хочу, чтобы рядом со
мной был человек, а не дикий зверь. Он бросился предо мной на колени, и
слова так и полились из его груди: он умолял меня простить его, забыть
то, что он сделал, поверить ему - речь его в этот раз была на удивление
связной.
- О, я буду стараться, - говорил он, - о капитан, простите Фелипа,
только на этот раз! Он никогда, никогда больше не будет вести себя, как
дикий зверь.
Я не подал виду, что его горячие мольбы тронули меня, но дал себя
уговорить и под конец в знак прощения пожал ему руку. В наказание я зас-
тавил его похоронить белку, и пока он рыл ямку, я говорил ему о красоте
этой маленькой лесной твари, о том, какие мучения она вынесла и как под-
ло и низко злоупотреблять силой.
- Послушай, Фелип, - говорил я ему, - ты действительно силен, но по
сравнению со мной ты так же слаб, как этот крохотный обитатель леса. Дай
мне руку. Тебе не вырвать ее из моей. А теперь вообрази, что я жесток,
как ты, и нахожу удовольствие в причинении боли. Я только чуть-чуть сжал
твою руку, и видишь, как тебе больно!
Фелип громко вскрикнул, лицо его стало серым, как пепел, и покрылось
мелкими каплями пота; когда я отпустил его, он сел на землю, качая руку,
стал дуть на нее и заплакал, как ребенок. Но урок не пропал даром: то ли
на него подействовало то новое понятие, которое он имел теперь о моей
силе, то ли его задело за сердце все сказанное мной, только его прежняя
привязанность сменилась собачьим обожанием и преданностью.
Здоровье мое тем временем быстро поправлялось. Замок стоял на возвы-
шении в центре каменистого плато, со всех сторон стесненного отрогами
гор; только с крыши, которую венчала сторожевая башня, был виден в рас-
щелине глубоко внизу кусочек равнины, который на расстоянии синел, как
море. Потоки воздуха на этих высотах двигались вольно и большими масса-
ми; здесь скапливались во множестве облака, ветер рвал их в клочья и
развешивал по зубцам гор; со всех сторон слышалось глухое, низкое бормо-
тание горных речек и водопадов; природа являлась здесь человеку в своем
изначальном, древнем и диком обличье. Я с первого дня поддался очарова-
нию этих привольных мест, изменчивой погоды, старинного полуразрушенного
жилища. Дом представлял собой продолговатый четырехугольник с выступами
в виде бастионов на двух противоположных сторонах, один из которых нави-
сал над входной дверью. Бастионы были прорезаны бойницами для стрелков,
нижний этаж совсем не имел окон, так что, если бы в замке засел вражес-
кий отряд, без пушек его нельзя было бы взять. В замке был внутренний
дворик, где росли гранатовые деревья; широкая мраморная лестница вела
оттуда на открытую галерею, поддерживаемую тонкими колоннами. С галереи
несколько внутренних лестниц вели в верхние этажи дома. Окна, выходящие
наружу и во двор, были плотно закрыты ставнями; каменная кладка наверху
кое-где обвалилась, крыша в одном месте была сорвана, видимо, ветром,
который по временам достигает в этих местах ураганной силы. Весь этот
дом, залитый ярким солнцем, возвышающийся над рощей низкорослых пробко-
вых дубов, покрытый многовековым слоем пыли, поглотившей разнообразие
красок, походил на сказочный спящий замок. Средоточием этого сонного
царства был дворик. На карнизах дремотно ворковали голуби; воздух был
неподвижен - ветры залетали сюда, только если снаружи бушевал ураган.
Пыль с гор падала тогда во двор дождем, одевая серой вуалью красные цве-
ты граната, забранные ставнями глухие окна и пустая галерея под арочным
сводом дополняли картину мертвого сна. В течение дня только солнце вно-
сило оживление во двор, рисуя поочередно на всех четырех стенах ломаные
профили и раскладывая на полу галереи ряды колонн. В одной из стен в
первом этаже была глубокая ниша, носившая, однако, следы человеческого
пребывания. Ниша представляла собой скорее комнату без одной стены; нес-
мотря на это, в ней был сложен очаг, в котором постоянно горел веселый
огонь, а плиточный пол был устлан звериными шкурами.
Здесь я и увидел впервые свою хозяйку. Она вытянула одну из шкур на
солнце и сидела, прислонившись спиной к колонне, залитая его горячими
лучами. Мне сразу бросилось в глаза ее платье очень ярких, контрастных
тонов. С ним могли соперничать в этом сером дворике только красные цветы
граната. Я взглянул на нее еще раз и поразился ее красоте. Она сидела,
откинувшись, и наблюдала за мной, как мне казалось, невидящим взором;
лицо ее выражало почти идиотское добродушие и удовлетворенность, но неп-
ринужденная благородная поза и совершенство черт превращали ее в прек-
расную статую. Проходя мимо, я снял шляпу, но мое почтительное при-
ветствие осталось без ответа, только по лицу ее пробежало беспокойство -
так рябит дуновение ветерка зеркальную гладь озера. В этот день я совер-
шал свою обычную прогулку в некотором душевном смущении, преследуемый
этой почти идолоподобной невозмутимостью. Когда я вернулся, сеньора си-
дела все в той же позе, переехав, правда, вместе со шкурой к следующей
колонне вслед за солнцем. На этот раз, однако, она сказала мне несколько
слов обычного, вполне вежливого приветствия; голос у нее был глубокий,
грудной, но говорила она так же невнятно, как ее сын, - мне то и дело
приходилось напрягать слух, чтобы понимать ее. Я отвечал наугад, и не
только потому, что половины не понял, - сеньора вдруг открыла глаза, и я
ахнул. Они были огромные, раек золотистый, как у Фелипа, но зрачки так
широко раскрыты, что глаза казались совсем черными; однако поразила меня
не величина ее глаз, а отсутствие в них всякого выражения. Более откро-
венно глупого взгляда я не встречал. Отвечая на приветствие, я стоял,
опустив голову, и поднимался к себе сбитый с толку и расстроенный. Войдя
в комнату, я взглянул на портрет и снова подивился чуду многовековой ус-
тойчивости рода. Моя хозяйка, бесспорно, была старше и дороднее дамы на
портрете, глаза ее были другого цвета, а лицо не только не имело того
жестокого выражения, которое отталкивало и вместе пленяло в прекрасной
даме, оно вообще было лишено всякого выражения, и доброго и злого. Чис-
тейшая нравственная невинность, в полном смысле слова - нуль. И тем не
менее сходство было явное, не внешнее, не в отдельных чертах, а во всем
облике, сходство крови. И я подумал, что художник, поставивший подпись
под этой мрачной картиной, хотел, видно, не только воссоздать образ мо-
лодой женщины со змеиным взглядом, но запечатлеть на холсте какое-то са-
мое существенное свойство рода.
|
