 |
ды. Вам известно, как усердно в последние месяцы прошлого года старался
я облегчать страдания и нужду; вам известно, что мною немало было сдела-
но для других, а мои собственные дни текли спокойно, почти счастливо. И,
право, мне не надоедала эта полезная и чистая жизнь - напротив, с каждым
днем она приносила мне все большую радость, но душевная двойственность
по-прежнему оставалась моим проклятием, и когда первая острота раскаяния
притупилась, низшая сторона моей натуры, которую я столь долго лелеял и
лишь так недавно подавил и сковал, начала злобно бунтовать и требовать
выхода. Конечно, мне и в голову не приходило воскрешать Хайда - одна
мысль об этом ввергала меня в панический ужас! Нетнет, я вновь поддался
искушению обмануть собственную совесть, оставаясь самим собой, и не ус-
тоял перед соблазном, как обыкновенный тайный грешник.
Всему наступает конец; переполняется даже самая вместительная мера; и
эта краткая уступка моему злому началу оказалась последней соломинкой,
безвозвратно уничтожившей равновесие моей души. А я даже не встревожил-
ся! Падение это казалось мне естественным - простым возвращением к тем
дням, когда я еще не сделал своего открытия. Был прекрасный январский
день, сырой от растаявшего снега, но ясный и безоблачный. Риджент-парк
звенел от зимнего чириканья и благоухал ароматами весны. Я сидел на за-
литой солнцем скамье, зверь во мне облизывал косточки воспоминаний, ду-
ховное начало дремало, обещая раскаяние впоследствии, но немного его
откладывая. В конце концов, размышлял я, чем я хуже всех моих ближних? И
тут я улыбнулся, сравнивая себя с другими людьми, сравнивая свою дея-
тельную доброжелательность с ленивой жестокостью их равнодушия. И вот,
когда мне в голову пришла эта тщеславная мысль, по моему телу вдруг про-
бежала судорога, я ощутил мучительную дурноту и ледяной озноб. Затем они
прошли, и я почувствовал слабость, а когда оправился, то заметил, что
характер моих мыслей меняется и на смену прежнему настроению приходят
дерзкая смелость, презрение к опасности, пренебрежение к узам человечес-
кого долга. Я посмотрел на себя и увидел, что одежда повисла мешком на
моем съежившемся теле, что рука, лежащая на колене, стала жилистой и во-
лосатой. Я вновь превратился в Эдварда Хайда. За мгновение до этого я
был в полной безопасности, окружен уважением, богат, любим - и дома меня
ждал накрытый к обеду стол; а теперь я стал изгоем, затравленным, без-
домным, я был изобличенным убийцей, добычей виселицы.
Мой рассудок затуманился, но все же остался мне верен. Я и прежде не
раз замечал, что в моем втором облике мои способности словно обостря-
лись, а дух обретал новую гибкость. Вот почему там, где Джекил, вероят-
но, погиб бы, Хайд нашел выход из положения. Тинктура и порошки были
спрятаны у меня в кабинете в ящике одного из шкафов. Как до них доб-
раться? Эту задачу я и старался решить, сдавив виски ладонями. Дверь ла-
боратории я запер навсегда. Если я попробую войти через дом, мои
собственные слуги отправят меня на виселицу. Я понял, что должен прибег-
нуть к помощи посредника, и остановил свой выбор на Лэньоне. Но как уви-
деться с ним? Как убедить его? Предположим, мне даже удастся избежать
ареста на улице - примет ли он меня? А если примет, то каким образом не-
известный и неприятный посетитель сможет убедить знаменитого врача обыс-
кать кабинет его коллеги доктора Джекила? Тут я вспомнил, что у меня
кое-что сохранилось от моей прежней личности - мой почерк; и эта искор-
ка, вспыхнув ярким огнем, осветила весь мой дальнейший путь от начала и
до конца.
Я, насколько мог, привел свою одежду в порядок, подозвал извозчика и
дал адрес первого попавшегося отеля, название которого случайно запом-
нил. Поглядев на меня (а выглядел я действительно забавно, хоть за этим
нелепым маскарадом и крылась трагедия), извозчик не мог сдержать улыбки.
Во мне поднялась дьявольская ярость, я заскрежетал зубами, и улыбка
мгновенно исчезла с его лица - к счастью для него, но еще к большему
счастью для меня, так как через секунду я, несомненно, стащил бы его с
козел. Войдя в гостиницу, я огляделся с таким злобным видом, что кори-
дорные задрожали: не посмев даже обменяться взглядом, они почтительно
выслушали мои распоряжения, проводили меня в отдельный номер и подали
мне туда письменные принадлежности. Хайд, которому грозила смерть, был
для меня чем-то новым - его снедало неутомимое бешенство, он готов был
убивать и жаждал причинять боль. Тем не менее он сохранял благоразумие.
Огромным усилием воли подавив свою ярость, он написал два важнейших
письма - Лэньону и Пулу - и приказал отправить их заказными, чтобы полу-
чить неопровержимое свидетельство того, что они действительно отправле-
ны.
Затем до ночи он просидел у камина в своем номере, Грызя ногти; он
пообедал там наедине со своими страхами, и официант бледнел и дрожал под
его взглядом; с наступлением ночи он уехал, забившись в угол закрытого
экипажа, и приказал кучеру возить его по улицам без всякой цели. "Он",
говорю я - и не могу написать "я". В этом исчадии ада не было ничего че-
ловеческого, в его душе жили только ненависть и страх. И когда в конце
концов, опасаясь, как бы извозчик чего-нибудь не заподозрил, он отпустил
экипаж и отправился далее пешком в своем костюме не по росту, привлекав-
шем к нему внимание всех ночных прохожих, только два эти низменные
чувства бушевали в его груди. Он шагал торопливо, гонимый тревогой,
что-то бормотал про себя, сворачивал в безлюдные проулки и считал мину-
ты, еще остававшиеся до полуночи. Один раз его остановила какая-то жен-
щина, продававшая, кажется, спички. Он ударил ее по лицу, и она убежала.
Когда я снова стал собой в кабинете Лэньона, ужас моего старого дру-
га, возможно, тронул меня, но точно сказать не могу, это была лишь капля
в море того отчаяния и отвращения, с которым я оглядываюсь на эти часы.
Во мне произошла решительная перемена. Я страшился уже не виселицы, а
того, что останусь Хайдом. Обличения Лэньона я выслушивал, как в тумане,
и, как в тумане, я вернулся домой и лег в постель. Совсем разбитый после
тревог этого дня, я уснул тяжелым, непробудным сном, и даже терзавшие
меня кошмары не могли его прервать. Утром я проснулся ослабевшим, душев-
но измученным, но освеженным. Я по-прежнему ненавидел и страшился зверя,
спавшего во мне, не забыл я и смертельной опасности, пережитой накануне,
но ведь я теперь был дома, у себя, возле моих порошков, и радость, охва-
тывавшая меня при мысли о моем чудесном спасении, лучезарностью почти
равнялась надежде.
Я неторопливо шел по двору после завтрака, с удовольствием вдыхая ут-
ренний холод, как вдруг меня вновь охватила неописуемая дрожь, предвест-
ница преображения - у меня только-только достало времени укрыться в ка-
бинете, как я уже опять горел и леденел страстями Хайда. На этот раз,
чтобы стать собой, мне потребовалась двойная доза, и - увы! - шесть ча-
сов спустя, когда я грустно сидел у камина, глядя в огонь, я вновь по-
чувствовал знакомые спазмы и должен был прибегнуть к порошкам. Короче
говоря, с этого дня мне удавалось сохранить обличье Джекила только ценой
безостановочных усилий и только под действием препарата. В любой час дня
и ночи по моему телу могла пробежать роковая дрожь, а стоило мне уснуть
или хотя бы задремать в кресле, как я просыпался Хайдом. Это вечное ожи-
дание неизбежного и бессонница, на которую я теперь обрек себя, - я и не
представлял, что человек может так долго не спать! - превратили меня,
Джекила, в снедаемое и опустошаемое лихорадкой существо, обессиленное и
телом и духом, занятое одной-единственной мыслью - ужасом перед своим
близнецом. Но когда я засыпал или когда кончалось действие препарата, я
почти без перехода (с каждым днем спазмы преображения слабели) становил-
ся обладателем воображения, полного ужасных образов, души, испепеляемой
беспричинной ненавистью, и тела, которое казалось слишком хрупким, чтобы
вместить такую бешеную жизненную энергию. Хайд словно обретал мощь по
мере того, как Джекил угасал. И ненависть, разделявшая их, теперь была
равной с обеих сторон. У Джекила она порождалась инстинктом самосохране-
ния. Он теперь полностью постиг все уродство существа, которое делило с
ним некоторые стороны сознания и должно было стать сонаследником его
смерти - но вне этих объединяющих звеньев, которые сами по себе состав-
ляли наиболее мучительную сторону его несчастья, Хайд, несмотря на всю
свою жизненную энергию, представлялся ему не просто порождением ада, но
чем-то не причастным органическому миру. Именно это и было самым ужас-
ным: тина преисподней обладала голосом и кричала, аморфный прах двигался
и грешил, то, что было мертвым и лишенным формы, присваивало функции
жизни. И эта бунтующая мерзость была для него ближе жены, неотъемлемое
глаза, она томилась в его теле, как в клетке, и он слышал ее глухое вор-
чание, чувствовал, как она рвется на свет, а в минуты слабости или под
покровом сна она брала верх над ним и вытесняла его из жизни. Ненависть
Хайда к Джекилу была иной. Страх перед виселицей постоянно заставлял его
совершать временное самоубийство и возвращаться к подчиненному положению
компонента, лишаясь статуса личности; но эта необходимость была ему про-
тивна, ему было противно уныние, в которое впал теперь Джекил, и его бе-
сило отвращение Джекила к нему. Потому он с обезьяньей злобой устраивал
мне всяческие гадости: писал моим почерком гнусные кощунства на полках
моих книг, жег мои письма, уничтожил портрет моего отца, и только страх
смерти удерживал его от того, чтобы навлечь на себя гибель, лишь бы я
погиб вместе с ним. Но его любовь к жизни поразительна! Скажу более: я
содрогаюсь от омерзения при одной мысли о нем, когда я вспоминаю, с ка-
кой трепетной страстью он цепляется за жизнь и как он боится моей власти
убить него при помощи самоубийства, я начинаю испытывать к нему жалость.
Продолжать это описание не имеет смысла, да и часы мои сочтены. Нико-
му еще не приходилось терпеть подобных мук - пусть будет довольно этого;
однако привычка принесла - нет, не смягчение этих мук, но некоторое ог-
рубение души, притупление отчаяния, и мое наказание могло бы длиться еще
многие годы, если бы не последний удар, бесповоротно лишающий меня и мо-
его облика и моего характера. Запасы соли, не возобновлявшиеся со време-
ни первого опыта, начали иссякать. Я послал купить ее и смешал питье -
жидкость закипела, цвет переменился, но второй перемены не последовало;
я выпил, но состав не подействовал. Пул расскажет вам, как я приказывал
обшарить все аптеки Лондона, но тщетно, и теперь я не сомневаюсь, что в
той соли, которой я пользовался, была какая-то примесь, и что именно эта
неведомая примесь придавала силу питью.
С тех пор прошло около недели, и я дописываю это мое объяснение под,
действием последнего из прежних моих порошков. Если не случится чуда,
значит, Генри Джекил в последний раз мыслит, как Генри Джекил, и в пос-
ледний раз видит в зеркале свое лицо (увы, изменившееся до неузнаваемос-
ти!). И я не смею медлить с завершением моего письма - до сих пор оно
могло уцелеть лишь благодаря величайшим предосторожностям и величайшей
удаче. Если перемена застигнет меня еще за письмом, Хайд разорвет его в
клочки, но если я успею спрятать его заблаговременно, невероятный эгоизм
Хайда и заботы его нынешнего положения могут спасти письмо от его
обезьяньей злобы. Да, тяготеющий над нами обоими рок уже изменил и раз-
давил его. Через полчаса, когда я вновь и уже навеки облекусь в эту не-
навистную личину, я знаю, что буду, дрожа и рыдая, сидеть в кресле или,
весь превратившись в испуганный слух, примусь без конца расхаживать по
кабинету (моему последнему приюту на земле) и ждать, ждать, что вот-вот
раздадутся звуки, предвещающие конец. Умрет ли Хайд на эшафоте? Или в
последнюю минуту у него хватит мужества избавить себя от этой судьбы?
Это ведомо одному богу, а для меня не имеет никакого значения: час моей
настоящей смерти уже наступил, дальнейшее же касается не меня, а друго-
го. Сейчас, отложив перо, я запечатаю мою исповедь, и этим завершит свою
жизнь злополучный
Генри Джекил.
|
BIGLIB
