 |
таинственных услуг, чтобы остановиться, не увидев конца.
- Пусть так, - ответил мой посетитель. - Лэньон, вы помните нашу про-
фессиональную клятву? Все дальнейшее считайте врачебной тайной. А те-
перь... теперь человек, столь долго исповедовавший самые узкие и грубо
материальные взгляды, отрицавший самую возможность трансцендентной меди-
цины, смеявшийся над теми, кто был талантливей, - смотри!
Он поднес мензурку к губам и залпом выпил ее содержимое. Раздался ко-
роткий вопль, он покачнулся, зашатался, схватился за стол, глядя перед
собой налитыми кровью глазами, судорожно глотая воздух открытым ртом; и
вдруг я заметил, что он меняется... становится словно больше... его лицо
вдруг почернело, черты расплылись, преобразились - и в следующий миг я
вскочил, отпрянул к стене и поднял руку, заслоняясь от этого видения,
теряя рассудок от ужаса.
- Боже мой! - вскрикнул я и продолжал твердить
"Боже мой! ", ибо передо мной, бледный, измученный, ослабевший, шаря
перед собой руками, точно человек, воскресший из мертвых, - передо мной
стоял Генри Джек ил!
Я не решаюсь доверить бумаге то, что он рассказал мне за следующий
час. Я видел то, что видел, я слышал то, что слышал, и моя душа была
этим растерзана; однако теперь, когда это зрелище уже не стоит перед
моими глазами, я спрашиваю себя, верю ли я в то, что было, - и не знаю
ответа. Моя жизнь сокрушена до самых ее корней, сон покинул меня, дни и
ночи меня стережет смертотоносный ужас, и я чувствую, что дни мои сочте-
ны и я скоро умру, и все же я умру, не веря. Но даже в мыслях я не могу
без содрогания обратиться к той бездне гнуснейшей безнравственности, ко-
торую открыл мне тот человек, пусть со слезами раскаяния. Я скажу только
одно, Аттерсон, но этого (если вы заставите себя поверить) будет доста-
точно. Тот, кто прокрался ко мне в дом в ту ночь, носил - по собственно-
му признанию Джекила - имя Хайда, и его разыскивали по всей стране как
убийцу Кэрью.
Хейсти - Лэньон.
ИСЧЕРПЫВАЮЩЕЕ ОБЪЯСНЕНИЕ ГЕНРИ ДЖЕКИЛА
Я родился в году 18... наследником большого состояния; кроме того, я
был наделен немалыми талантами, трудолюбив от природы, высоко ставил
уважение умных и благородных людей и, казалось, мог не сомневаться, что
меня ждет славное и блестящее будущее. Худшим же из моих недостатков бы-
ло всего лишь нетерпеливое стремление к удовольствиям, которое для мно-
гих служит источником счастья; однако я не мог примирить эти наклонности
с моим настойчивым желанием держать голову высоко и представляться окру-
жающим человеком серьезным и почтенным. Поэтому я начал скрывать свои
развлечения, и к тому времени, когда я достиг зрелости и мог здраво оце-
нить пройденный мною путь и мое положение в обществе, двойная жизнь дав-
но уже стала для меня привычной. Немало людей гордо выставляли бы напо-
каз те уклонения со стези добродетели, в которых я был повинен, но я,
поставив перед собой высокие идеалы, испытывал мучительный, почти болез-
ненный стыд и всячески скрывал свои вовсе не столь уж предосудительные
удовольствия. Таким образом, я стал тем, чем стал, не из-за своих до-
вольно безобидных недостатков, а из-за бескомпромиссности моих лучших
стремлений - те области добра и зла, которые сличаются в противоречиво
двойственную природу человека, в моей душе были разделены гораздо более
резко и глубоко, чем они разделяются в душах подавляющего большинства
людей. Та же причина заставляла меня упорно и настойчиво размышлять над
тем суровым законом жизни, который лежит в основе религии и является са-
мым обильным источником человеческого горя. Но, несмотря на мое постоян-
ное притворство, я не был лицемером: обе стороны моей натуры составляли
подлинную мою сущность - я был самим собой и когда, отбросив сдержан-
ность, предавался распутству и когда при свете дня усердно трудился на
ниве знания или старался облегчить чужие страдания и несчастья. Направ-
ление же моих ученых занятий, тяготевших к области мистического и транс-
цендентного, в конце концов повлияло и пролило яркий свет на эту вечную
войну двух начал, которую я ощущал в себе. Таким образом, с каждым днем
обе стороны моей духовной сущности - нравственная и интеллектуальная -
все больше приближали меня к открытию истины, частичное овладение кото-
рой обрекло меня на столь ужасную гибель; я понял, что человек на самом
деле не един, но двоичен. Я говорю "двоичен" потому, что мне не дано бы-
ло узнать больше. Но другие пойдут моим путем, превзойдут меня в тех же
изысканиях, и я беру на себя смелость предсказать, что в конце концов
человек окажется всего лишь общиной, состоящей из многообразных, несхо-
жих и независимых друг от друга сочленов. Я же благодаря своему образу
жизни мог продвигаться в одном и только в одном направлении. В своей
личности абсолютную и изначальную двойственность человека я обнаружил в
сфере нравственности. Наблюдая в себе соперничество двух противоположных
натур, я понял, что назвать каждую из них своей я могу только потому,
что и та и другая равно составляют меня; еще задолго до того, как мои
научные изыскания открыли передо мной практическую возможность такого
чуда, я с наслаждением, точно заветной мечте, предавался мыслям о полном
разделении этих двух элементов. Если бы только, говорил я себе, их можно
было расселить в отдельные тела, жизнь освободилась бы от всего, что де-
лает ее невыносимой; дурной близнец пошел бы своим путем, свободный от
высоких стремлений и угрызений совести добродетельного двойника, а тот
мог бы спокойно и неуклонно идти своей благой стезей, творя добро сог-
ласно своим наклонностям и не опасаясь более позора и кары, которые
прежде мог бы навлечь на него соседствовавший с ним носитель зла. Это
насильственное соединение в одном пучке двух столь различных прутьев,
эта непрерывная борьба двух враждующих близнецов в истерзанной утробе
души были извечным проклятием человечества. Но как же их разъединить?
Вот куда уже привели меня мои размышления, когда, как я упоминал, на
лабораторном столе забрезжил путеводный свет. Я начал осознавать глубже,
чем кто-либо осознавал это прежде, всю зыбкую нематериальность, всю об-
лачную бесплотность столь неизменного на вид тела, в которое мы облече-
ны. Я обнаружил, что некоторые вещества обладают свойством колебать и
преображать эту мышечную оболочку, как ветер, играющий с занавесками в
беседке. По двум веским причинам я не стану в своей исповеди подробно
объяснять научную сторону моего открытия. Во-первых, с тех пор я понял,
что предопределенное бремя жизни возлагается на плечи человека навеки и
попытка сбросить его неизменно кончается одним: оно вновь ложится на
них, сделавшись еще более неумолимым и тягостным. Во-вторых, как - увы!
- станет ясно из этого рассказа, открытие мое не было доведено до конца.
Следовательно, достаточно будет сказать, что я не только распознал в мо-
ем теле всего лишь эманацию и ореол неких сил, составляющих мой дух, но
и сумел приготовить препарат, с помощью которого эти силы лишались вер-
ховной власти, и возникал второй облик, который точно так же принадлежал
мне, хотя он был выражением и нес на себе печать одних низших элементов
моей души.
Я долго колебался, прежде чем рискнул подвергнуть эту теорию проверке
практикой. Я знал, что опыт легко может кончиться моей смертью: ведь
средство, столь полно подчиняющее себе самый оплот человеческой личнос-
ти, могло вовсе уничтожить призрачный ковчег духа, который я надеялся с
его помощью только преобразить, - увеличение дозы на ничтожнейшую части-
цу, мельчайшая заминка в решительный момент неизбежно привели бы к роко-
вому результату. Однако соблазн воспользоваться столь необыкновенным,
столь неслыханным открытием в конце концов возобладал над всеми опасени-
ями. Я уже давно изготовил тинктуру, я купил у некой оптовой фирмы зна-
чительное количество той соли, которая, как показали мои опыты, была
последним необходимым ингредиентом, и вот в одну проклятую ночь я смешал
элементы, увидел, как они закипели и задымились в стакане, а когда реак-
ция завершилась, я, забыв про страх, выпил стакан до дна.
Тотчас я почувствовал мучительную боль, ломоту в костях, тягостную
дурноту и такой ужас, какого человеку не дано испытать ни в час рожде-
ния, ни в час смерти. Затем эта агония внезапно прекратилась, и я пришел
в себя, словно после тяжелой болезни. Все мои ощущения как-то перемени-
лись, стали новыми, а потому неописуемо сладостными. Я был моложе, все
мое тело пронизывала приятная и счастливая легкость, я ощущал бесшабаш-
ную беззаботность, в моем воображении мчался вихрь беспорядочных
чувственных образов, узы долга распались и более не стесняли меня, душа
обрела неведомую прежде свободу, но далекую от безмятежной невинности. С
первым же дыханием этой новой жизни я понял, что стал более порочным,
несравненно более порочным - рабом таившегося во мне зла, и в ту минуту
эта мысль подкрепила и опьянила меня, как вино.
Я простер вперед руки, наслаждаясь непривычностью этих ощущений, и
тут внезапно обнаружил, что стал гораздо ниже ростом.
Тогда в моем кабинете не было зеркала: то, которое стоит сейчас возле
меня, я приказал поставить здесь позже - именно для того, чтобы наблю-
дать эту метаморфозу. Однако на смену ночи уже шло утро - утро, которое,
как ни черно оно было, готовилось вот-вот породить день, - моих домочад-
цев крепко держал в объятиях непробудный сон, и я, одурманенный торжест-
вом и надеждой, решил отправиться в моем новом облике к себе в спальню.
Я прошел по двору, и созвездия, чудилось мне, с удивлением смотрели на
первое подобное существо, которое им довелось узреть за все века их бес-
сонных бдений; я прокрался по коридору - чужой в моем собственном доме -
и, войдя в спальню, впервые увидел лицо и фигуру Эдварда Хайда.
Далее следуют мои предположения - не факты, но лишь теория, представ-
ляющаяся мне наиболее вероятной. Зло в моей натуре, которому я передал
способность создавать самостоятельную оболочку, было менее сильно и ме-
нее развито, чем только что отвергнутое мною добро. С другой стороны,
самый образ моей жизни на девять десятых состоявшей из труда, благих дел
и самообуздания, обрекал зло во мне на бездеятельность и тем самым сох-
ранял его силы. Вот почему, думается мне, Эдвард Хайд был ниже ростом,
субтильнее К моложе Генри Джекила. И если лицо одного дышало добром, ли-
цо другого несло на себе ясный и размашистый росчерк зла. Кроме того,
зло (которое я и теперь не могу не признать губительной стороной челове-
ческой натуры) наложило на этот облик отпечаток уродства и гнилости. И
все же, увидев в зеркале этого безобразного истукана, я почувствовал не
отвращение, а внезапную радость. Ведь это тоже был я. Образ в зеркале
казался мне естественным и человеческим. На мой взгляд, он был более
четким отражением духа, более выразительным и гармоничным, чем та несо-
вершенная и двойственная внешность, которую я до тех пор привык называть
своей. И в этом я был, без сомнения, прав. Я замечал, что в облике Эд-
варда Хайда я внушал физическую гадливость всем, кто приближался ко мне.
Этому, на мой взгляд, есть следующее объяснение: обычные люди представ-
ляют собой смесь добра и зла, а Эдвард Хайд был единственным среди всего
человечества чистым воплощением зла.
Я медлил перед зеркалом не долее минуты - мне предстояло проделать
второй и решающий опыт: я должен был проверить, смогу ли я вернуть себе
прежнюю личность или мне придется, не дожидаясь рассвета, бежать из до-
ма, переставшего быть моим. Поспешив назад в кабинет, я снова приготовил
и испил магическую чашу, снова испытал муки преображения и очнулся уже с
характером, телом и лицом Генри Джекила.
В ту ночь я пришел к роковому распутью. Если бы к моему открытию меня
привели более высокие побуждения, если бы я рискнул проделать этот опыт,
находясь во власти благородных или благочестивых чувств, все могло бы
сложиться иначе и из агонии смерти и возрождения я восстал бы ангелом, а
не дьяволом. Само средство не обладало избирательной способностью, оно
не было ни божественным, ни сатанинским, оно лишь отперло темницу моих
склонностей и, подобно узникам в Филиппах, наружу вырвался тот, кто сто-
ял у двери. Добро во мне тогда дремало, а зло бодрствовало, разбуженное
тщеславием, и поспешило воспользоваться удобным случаем - так возник Эд-
вард Хайд. В результате, хотя теперь у меня было не только два облика,
но и два характера, один из них состоял только из зла, а другой остался
прежним двойственным и негармоничным Генри Джекилом, исправить и облаго-
родить которого я уже давно не надеялся. Таким образом, перемена во всех
отношениях оказалась к худшему.
Даже и в то время я еще не полностью преодолел ту скуку, которую вну-
шало мне сухое однообразие жизни ученого. Я по-прежнему любил развлече-
ния, но мои удовольствия были (мягко выражаясь) не слишком достойными, а
я не только стал известным и уважаемым человеком, но достиг уже пожилого
возраста, и раздвоенность моей жизни с каждым днем делалась для меня все
тягостнее. Тут мне могло помочь мое новообретенное могущество, и, не ус-
тояв перед искушением, я превратился в раба. Мне стоило только выпить
мой напиток, чтобы сбросить с себя тело известного профессора и, как
плотным плащом, окутаться телом Эдварда Хайда. Я улыбнулся при этой мыс-
ли - тогда она показалась мне забавной - и занялся тщательной подготов-
кой. Я снял и меблировал тот дом в Сохо, до которого впоследствии поли-
ция проследила Хайда, и поручил его заботам женщины, которая, как мне
было известно, не отличалась щепетильностью и умела молчать. Затем я
объявил моим слугам, что некий мистер Хайд (я описал его внешность) мо-
жет распоряжаться в доме, как у себя, - во избежание недоразумений я
|
BIGLIB
