 |
торая унижала бы нас, - напротив, она была нам приятна. В продолжение
всего ужина он с большим почтением чокался со мною, оборачивался, чтобы
сказать милостивое слово Джону, нежно поглаживая руку отца, рассказывал
забавные случаи из своих приключений, с умилением вспоминал старые дни в
Дэррисдире - словом, поведение его было так чарующе, а сам он так обая-
телен и красив, что я не удивлялся тому, что милорд и миссис Генри сиде-
ли за столом с сияющими лицами, а Джон прислуживал нам, роняя слезы из
глаз.
Как только ужин окончился, миссис Генри поднялась, чтобы уйти.
- Это не было у вас в обычае, Алисой, - сказал он.
- Теперь я всегда так делаю, - ответила она, что было неправдой, - и
я желаю вам доброй ночи. Джеме, и приветствую вас - воскресшего... -
сказала она, и голос ее пресекся и задрожал.
Бедный мистер Генри, которому и так несладко пришлось за столом, был
теперь в полном смятении: его радовало, что жена уходит, огорчала сама
причина этого, наконец, ошеломила горячность ее слов.
Со своей стороны, я подумал, что я здесь лишний, и собирался последо-
вать за миссис Генри, но Баллантрэ заметил мое намерение.
- Что вы, мистер Маккеллар, - сказал он. - Я сочту это за прямую неп-
риязнь. Я не могу допустить, чтобы вы ушли, это значило бы, что вы счи-
таете меня не просто блудным сыном, но и чужаком, и позвольте напомнить
вам, где - в собственном отчем доме! Нет, садитесь и выпейте еще стакан-
чик с мистером Балли.
- Да! Да, мистер Маккеллар, - сказал милорд, - не надо считать чужим
ни его, ни вас. Я уже говорил моему сыну, - прибавил он, и лицо его
просветлело, что бывало каждый раз при этом слове, - как высоко ценим мы
ваши дружеские услуги.
Я уселся на свое место и просидел молча до своего обычного часа. Воз-
можно, меня обмануло бы поведение этого человека, если бы не одно обсто-
ятельство, обнаружившее коварство его натуры. Вот это обстоятельство, на
основании которого каждый прочитавший вышеизложенное может делать
собственные заключения. Мистер Генри сидел угрюмый, несмотря на все свои
старания не выдавать себя в присутствии милорда, как вдруг Баллантрэ
вскочил с места, обошел вокруг стола и хлопнул брата по плечу.
- Ну, полно, Гарри, Малыш, - сказал он, должно быть, применяя прозви-
ще их детских лет, - тебя не должно печалить то, что брат твой воротился
домой. Здесь все твое, и безо всякого спору, так что я вовсе на тебя не
в обиде. Но и ты не должен сердиться на то, что я занял свое место у от-
цовского очага.
- Он правду говорит, Генри, - сказал старый лорд, слегка нахмурив-
шись, что с ним редко бывало. - Ты оказался в положении старшего брата
из притчи, и будь великодушен, не таи зла на брата своего.
- Мне так легко приписать все худое, - сказал мистер Генри.
- Да кто собирается приписывать тебе худое? - закричал милорд до-
вольно резко для такого обходительного человека. - Ты тысячу раз заслу-
жил мою благодарность и благодарность брата и можешь полагаться на нее
крепко. И довольно об этом!
- Да, Гарри, на постоянство моих чувств к тебе ты вполне можешь поло-
житься, - сказал Баллантрэ, и мне показалось, что в глазах мистера Генри
сверкнула ярость, когда он взглянул на брата.
Вспоминая о прискорбных событиях, которые за этим последовали, я до
сих пор повторяю четыре вопроса, волновавшие меня тогда: была ли у этого
человека сознательная вражда к мистеру Генри? Или, может быть, им руко-
водил корыстный расчет? Или просто наслаждение собственной жестокостью,
которое мы наблюдаем в кошке и которое богословы приписывают дьяволу?
Или, может быть, то, что он назвал бы любовью? По моему крайнему разуме-
нию, дело было в трех первых причинах, но может быть, в его поведении
сказывались и все четыре. Тогда враждебностью к мистеру Генри можно было
бы объяснить ту ненависть, которая проявлялась в нем, когда они были од-
ни; расчет объяснял бы совершенно иное поведение в присутствии милорда;
надежда на взаимность побуждала его оказывать внимание миссис Генри; а
наслаждение, доставляемое коварством, - тратить столько усилий на эту
сложную и своенравную игру.
Отчасти потому, чти я открыто держал сторону моего патрона, отчасти
же и потому, что в своих письмах в Париж часто допускал упреки, я также
был включен в число жертв его дьявольской забавы. Когда мы оставались
наедине, он осыпал меня насмешками; при хозяевах он обращался со мной с
дружелюбной снисходительностью. Это было не только само по себе тягост-
но, не только ставило меня постоянно в ложное положение, но заключало в
себе неописуемую обиду. То; что он так пренебрегал мной в этой игре, как
бы считая меня недостойным иметь о ней собственное мнение, бесило меня
чрезвычайно. Но дело тут вовсе не во мне. Я упоминаю об этом только по-
тому, что это принесло свою пользу, дав мне представление о муках, пере-
живаемых мистером Генри.
Именно на него легло основное бремя. Как было ему любезничать на лю-
дях с тем, кто наедине не пропускал случая уязвить его? Как мог он отве-
чать улыбкой обманщику и обидчику? Он был обречен на роль неблагодарно-
го. Он был обречен на молчание. Даже будь он не так горд, не храни он
молчание, кто поверил бы правде? Расчетливое коварство принесло свои
плоды: милорд и миссис Генри были ежедневно свидетелями происходящего;
они и на суде могли бы поклясться, что Баллантрэ был образцом терпения и
благожелательности, а мистер Генри - ходячей завистью и неблагодар-
ностью. И как ни отвратительно было бы это в каждом, в мистере Генри это
было вдесятеро отвратительнее: кто мог забыть, что Баллантрэ рискует на
родине жизнью и что он уже потерял и невесту, и титул, и состояние.
- Генри, не прокатиться ли нам верхом? - спросит, например, Баллант-
рэ.
И мистер Генри, которого тот, не переставая, бесил все утро, буркнет:
- Нет, не хочу.
- Мне кажется, ты мог бы говорить со мной поласковей, - грустно заме-
тит лукавец.
Я привожу это лишь к примеру, такие сцены разыгрывались непрестанно.
Неудивительно, что мистера Генри осуждали, неудивительно и то, что я был
близок к разлитию желчи. Да при одном воспоминании об этом у меня стано-
вится горько во рту!
Никогда еще на свете не было подобного дьявольского измышления; тако-
го коварного, такого простого, такого неуязвимого. Но все же я думаю
сейчас, как думал и всегда, что миссис Генри могла бы читать между
строк, могла бы лучше разбираться в характере своего мужа; после
стольких лет замужества могла бы завоевать или вынудить его доверие. Да
и милорд тоже - такой наблюдательный джентльмен, - где была вся его про-
ницательность? Но, во-первых, обман осуществлялся мастерски и мог усы-
пить самого ангела-хранителя. Во-вторых (и это касается миссис Генри), я
давно замечал, что нет людей более далеких, чем те, кто охладел в супру-
жестве, - они словно глухи друг к другу, и нет у них общего языка.
В-третьих (и это касается обоих наблюдателей), оба они - и отец и жена -
были слишком ослеплены своей давнишней, неискоренимой привязанностью к
Баллантрэ. И, в-четвертых, опасность, которой, как полагали, подвергался
Баллантрэ (как полагали, говорю я, и вы скоро узнаете, почему), застав-
ляла их считать тем более невеликодушной всякую критику его поступков и,
поддерживая в них постоянную нежную заботу о его жизни, делала слепыми к
его порокам.
Именно тогда я до конца понял все значение хороших манер и горько оп-
лакивал собственную неотесанность. Мистер Генри был истый джентльмен; в
минуты подъема и когда этого требовали обстоятельства, он мог держать
себя с достоинством и воодушевлением, но в каждодневном обиходе (напрас-
но было бы отрицать это) он пренебрегал светскими приличиями. Баллантрэ
(с другой стороны) не делал ни одного необдуманного движения. И вот каж-
дый шаг и каждый жест обоих как бы подтверждали мнение об утонченности
одного и грубости другого. И более того: чем крепче мистер Генри запуты-
вался в сетях брата, тем связаннее становилось его поведение, и чем
больше Баллантрэ наслаждался злобной забавой, тем обаятельней, тем ра-
душней он выглядел! Так замысел его укреплялся самым ходом своего разви-
тия.
Человек этот с большим искусством использовал тот риск, которому (как
я уже говорил) он якобы подвергался. Он говорил о нем тем, кто его лю-
бил, с веселой небрежностью, которая делала положение его еще трога-
тельней. А по отношению к мистеру Генри он применял то же как оружие
жестоких оскорблений. Помню, как однажды, когда мы втроем были одни в
зале, он указал пальцем на простое стекло в цветном витраже.
- Его вышибла твоя счастливая гинея, Иаков, - сказал он. И когда мис-
тер Генри только угрюмо взглянул на него в ответ, прибавил: - О, не гля-
ди на меня с такой бессильной злобой, милая мушка! Ты можешь в любой мо-
мент избавиться от своего паука. Доколе, о господи? Когда же наконец ты
скатишься до предательства, мой совестливый братец? Уже это одно удержи-
вает меня в нашей дыре. Я всегда любил эксперименты.
И так как мистер Генри, нахмурившись и весь побледнев, продолжал гля-
деть на него, Баллантрэ в Конце концов захохотал и хлопнул его по плечу,
обозвав цепным псом. Мой патрон отскочил с жестом, который мне показался
угрожающим, и, по-видимому, Баллантрэ был того же мнения, потому что он
как-то смутился, и я уж не помню, чтобы он еще когда-либо прикасался к
мистеру Генри.
Но хотя грозившая ему опасность не сходила у него с уст, поведение
его казалось мне до странности неосторожным, и я начал думать, что пра-
вительство, назначившее награду за его голову, крепко уснуло. Не стану
отрицать, что не раз меня подмывало донести на него, но два соображения
меня удерживали: первое, что, если он окончит свою жизнь, как подобает
дворянину - на почетном эшафоте, он в памяти отца и жены моего патрона
навсегда останется в ореоле мученика; и второе, что если я хотя бы сто-
роною буду замешан в этом деле, то не избежать подозрений и мистеру Ген-
ри.
А тем временем наш враг появлялся всюду с непостижимой для меня без-
заботностью. То, что он возвратился домой, было известно по всей округе,
и тем не менее его никто не беспокоил. Из столь многочисленных и столь
разных свидетелей его возвращения не находилось ни одного, достаточно
верного престолу или хотя бы достаточно алчного, как твердил я в своей
бессильной злобе; и Баллантрэ свободно разъезжал повсюду, встречаемый в
силу давнишней нелюбви к мистеру Генри гораздо радушнее своего брата и
пользуясь гораздо большей безопасностью, чем даже я, вечно дрожавший пе-
ред контрабандистами.
Не то чтобы и у него не было своих забот; о них я теперь и поведу
речь, так как это имело свои серьезные последствия. Надеюсь, читатель не
забыл Джесси Браун. Она якшалась с контрабандистами, среди ее приятелей
был сам капитан Крэйл, и она одна из первых узнала о пребывании в Дэр-
рисдире мистера Балли. По-моему, она давно уже была совершенно безраз-
лична к Баллантрэ, но у нее вошло в привычку постоянно связывать свои
горести с его именем. На этом было основано все ее ломанье, и вот те-
перь, когда он вернулся, она сочла за долг околачиваться по соседству с
Дэррисдиром. Не успевал Баллантрэ выехать за ворота, как она уж тут как
тут: в растерзанном виде, чаще всего нетрезвая, она исступленно при-
ветствовала своего "милого дружка", выкрикивала чувствительные стишки и,
как мне передавали, даже пыталась поплакать на его груди. Признаюсь, что
я умыл руки и даже был рад этим домогательствам, но Баллантрэ, который
других подвергал таким испытаниям, сам менее кого-либо был способен их
выносить. И вокруг замка разыгрывались престранные сцены. Говорили, что
он прибегал к трости, а Джесси обращалась к своему излюбленному оружию -
камням. Вполне достоверно, что он предложил капитану Крэйлу избавить его
от этой женщины - предложение, которое капитан Крэйл отверг с нес-
войственной ему горячностью. И в конце концов победа осталась за Джесси.
Собраны были деньги, состоялось свидание, при котором мой гордый
джентльмен вынужден был подвергнуться лобызаниям и оплакиванию, после
чего женщина эта открыла собственный кабак где-то близ Солуэя (точно не
помню, где) и, по тем сведениям, которые однажды дошли до меня, обзаве-
лась самой низкопробной клиентурой.
Но это значит забегать много вперед. А тогда, когда Джесси только на-
чала преследовать Баллантрэ, он однажды явился в контору и сказал тоном
гораздо более вежливым, чем обычно:
- Маккеллар, одна полоумная девка не дает мне проходу. Самому мне
ввязываться в это дело неудобно, поэтому я обращаюсь к вам. Будьте доб-
ры, займитесь этим: слуги должны получить строгое приказание гнать ее
прочь.
- Сэр, - сказал я не без внутренней дрожи, - ваши грязные делишки вы
можете распутывать сами.
Не говоря ни слова, он покинул комнату.
Вскоре появился мистер Генри.
- Вот еще новости! - закричал он. - Мало мне унижений, так вы еще
подбавляете? Вы что же это - оскорбили мистера Балли?
- С вашего соизволения, мистер Генри, осмелюсь возразить, что это он
оскорбил меня, и притом весьма грубо, - сказал я. - Но возможно, что,
отвечая, я упустил из виду ваше положение. И когда вы узнаете обстоя-
|
BIGLIB
