 |
шутку. А особенно когда ему нужна была лошадь, лишняя бутылка или
деньги. Он обращался ко мне с видом школьника, а я разыгрывал роль отца,
и оба мы при этом дурачились напропалую.
Я теперь замечал, что он изменил свое мнение обо мне к лучшему, и это
щекотало во мне грешном бренное тщеславие. Более того, он (я полагаю,
бессознательно) временами обращался со мной не только фамильярно, но
прямо-таки дружески, и в человеке, который так долго ненавидел меня, это
казалось мне тем более коварным. Он мало выезжал и, случалось, даже отк-
лонял приглашения.
- Нет, - говорил он, - ну чего я не видал у этой неотесанной деревен-
щины? Я лучше посижу дома, Маккеллар, и мы с вами разопьем на досуге бу-
тылку и поговорим всласть.
И действительно, застольные беседы в Дэррисдире доставили бы удо-
вольствие кому угодно, с таким блеском они велись. Он неоднократно выра-
жал удивление, что так долго недооценивал мое общество.
- Но, видите ли, - говорил он, - мы были во враждующих лагерях. Поло-
жение и теперь не изменилось, но не будем говорить об этом. Будь вы не
так преданы своему хозяину, я бы не был о вас столь высокого мнения.
Не следует забывать, что я искренно считал его неспособным более при-
чинять зло; и к тому же самая завлекательная форма лести - это когда
после многих лет несправедливости человеку отдают запоздалую дань уваже-
ния. Но я нисколько не хочу оправдываться. Я достоин всяческого порица-
ния; я дал ему провести себя; короче говоря, сторожевой пес сладко спал,
когда внезапно его разбудили.
Индус все время слонялся по дому. Он говорил только с Баллантрэ и на
своем языке; двигался совершенно беззвучно и попадался на глаза там, где
его меньше всего ожидали, погруженный в глубокие размышления, из которых
при вашем появлении он выходил, чтобы приветствовать вас с подчеркнуто
приниженной вежливостью. Он казался таким смирным, таким хрупким, всеце-
ло занятым своими фантазиями, что я мало обращал на него внимания и даже
сочувствовал ему как безобидному изгнаннику на чужбине. И все же, без
сомнения, он все время подслушивал, и, конечно, именно этому, а также
моей беспечности мы обязаны тем, что секрет наш стал известен Баллантрэ.
Гром грянул одним ненастным вечером, когда после ужина мы развлека-
лись веселее обычного.
- Все это прекрасно, - сказал Баллантрэ, - но нам лучше бы уложить
наши чемоданы.
- Зачем? - воскликнул я. - Разве вы уезжаете?
- Мы все уезжаем завтра утром, - сказал он. - Сначала в Глазго, а там
и в провинцию Нью-Йорк.
Я, должно быть, громко застонал.
- Да, - продолжал он, - я чересчур на себя понадеялся. Я говорил о
неделе, а мне понадобилось целых двадцать дней. Но ничего, я еще наверс-
таю, придется только торопиться.
- И у вас есть деньги на это путешествие? - спросил я.
- Да, дорогой мой простак, - сказал он. - Вы можете порицать меня за
мое двуличие, но, выпрашивая по шиллингу у своего папаши, я все время
сохранял небольшой запасец про черный день. Вам, если вы пожелаете соп-
ровождать нас в нашем фланговом марше, придется платить за себя. Мне
хватит денег на себя и Секундру - не больше. Достаточно, чтобы быть
опасным, но не достаточно, чтобы быть великодушным. Однако у меня оста-
ется свободное место на облучке моей кареты, которое я могу вам предос-
тавить за скромную плату. Таким образом, весь зверинец будет в сборе:
сторожевой пес, обезьяна и тигр.
- Я еду с вами, - сказал я.
- Я на это и рассчитывал, - отозвался Баллантрэ. - Вы видели меня по-
бежденным, я хочу, чтобы вы увидели меня и победителем. Ради этого я го-
тов намочить вас, как губку, под океанскими шквалами.
- И во всяком случае, - добавил я, - вы прекрасно знаете, что вам от
меня не отделаться.
- Да, это нелегко, - сказал он. - Вы, как и всегда, с вашим безупреч-
ным здравым смыслом попадаете прямо в точку. А я никогда не борюсь с не-
избежным.
- Я полагаю, что взывать к вашим чувствам было бы напрасным.
- Я вполне разделяю ваше мнение.
- И все же, если бы вы дали мне время, я мог бы списаться... - начал
я.
- И каков был бы ответ лорда Дэррисдира?
- Да, - сказал я. - Вот в том-то и дело.
- Так насколько же проще мне отправиться самому! - сказал он. - И все
это напрасная трата слов. Завтра в семь утра карета будет у подъезда.
Потому что я выхожу в парадную дверь, Маккеллар, я не крадусь тайком по
тропинкам, чтобы сесть в карету на дороге, ну, скажем, у Орлиного боло-
та.
Я все еще не мог собраться с мыслями.
- Вы позволите мне остановиться на четверть часа в Сент-Брайде? -
сказал я. - Мне необходимо переговорить с Карлайлем.
- Хоть на час, если вам это угодно. Я не скрою, что деньги, которые
вы заплатите за место в карете, мне очень нужны. А ведь вы могли бы даже
опередить меня в Глазго, наняв верховую лошадь.
- Да! - вздохнул я. - Никогда не думал, что придется покинуть старую
Шотландию!
- Это вас немножко расшевелит, - сказал он.
- Это будет злосчастное путешествие, - заметил я. - Особенно для вас,
сэр. Мое сердце говорит мне об этом. И одно ясно: начинается оно с пло-
хого предвестия.
- Ну, если уж вы взялись вещать, - сказал он, - то прислушайтесь-ка
повнимательней.
Как раз в эту минуту налетел жестокий шквал с Солуэя и дождь забара-
банил по стеклам.
- Ты знаешь, что все это значит, кудесник? - спросил он, по-шот-
ландски выговаривая слова. - Это значит, что известного вам Маккеллара
здорово укачает.
Добравшись до своей комнаты, я сидел в горестном смятении, прислуши-
ваясь к реву бури, которая с особенной яростью налетала именно с этой
стороны. Гнетущее уныние, ведьмовские завывания ветра в башенках, неис-
товые шквалы, от которых, казалось, дрожали толстые каменные стены дома,
- все это не давало мне спать. Я сидел с зажженной свечой, вглядываясь в
черные стекла окна, через которое вот-вот грозила ворваться буря, и на
этом пустом квадрате я видел то, что нас ожидало и от чего волосы у меня
вставали дыбом. Ребенок развращен, семья развалена, мой хозяин мертв,
или хуже чем мертв, моя хозяйка повергнута в отчаяние - все это ярко
представлялось мне в черноте окна, и взвизги ветра точно насмехались над
моей беспомощностью.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ПУТЕШЕСТВИЕ МИСТЕРА МАККЕЛЛАРА С ВЛАДЕТЕЛЕМ БАЛЛАНТРЭ
Заказанная карета подкатила к крыльцу в Густом оседающем тумане. В
молчании мы покинули Дэррисдир: дом стоял со струящимися водостоками и
закрытыми ставнями - дом печали и запустения. Я заметил, что Баллантрэ
высунулся в окно и глядел назад, на эти мокрые стены и мерцающую под
дождем крышу, до тех пор, пока их совсем не скрыл туман. Мне кажется,
что вполне понятная грусть охватила и его при этом прощании. Или это бы-
ло предвидение конца? Во всяком случае, поднимаясь от Дэррисдира по
длинному склону и шагая рядом со мной по лужам, он начал сперва насвис-
тывать, а потом напевать одну из самых печальных песен наших краев -
"Скиталец Вилли", которая всегда вызывала слезы у слушателей в харчевне.
Слов песни, которую он пел, я никогда не слышал, ни до того, ни пос-
ле, но некоторые строки, особенно напоминавшие о нашем положении, нав-
сегда запечатлелись в моей памяти. Одна строфа начиналась так:
Дом этот - наш дом был, полон милых сердцу.
Дом этот - наш дом был, детских лет приют.
А кончалась примерно так:
И теперь средь вересков ветхою руиной
Он стоит, заброшенный, обомшелый дом.
Позаброшен дом наш, пуст он и покинут
Смелыми и верными, выросшими в нем.
Я не судья поэтическим достоинствам этих стихов, они для меня связаны
с меланхолией окружавшей меня обстановки и были мастерски пропеты (или,
вернее, "сказаны") в самый подходящий момент. Он посмотрел на меня и
увидел слезы на моих глазах.
- Эх, Маккеллар, - вздохнул он. - Неужели вы думаете, что и у меня не
бывает минут сожаления?
- Я думаю, что вы не могли бы стать таким плохим человеком, - сказал
я, - если бы в вас не были заложены все возможности быть хорошим.
- В том-то и дело, что не все, - заметил он, - далеко не все. В этом
вы ошибаетесь. Я болен тем, что ничего не хочу, мой дорогой проповедник.
И все же мне показалось, что он вздохнул, снова усаживаясь в карету.
Весь день мы ехали сквозь ненастье; кругом нас обволакивал туман, и
небо без перерыва кропило мне голову. Дорога пролегала по пустошам и
холмам, где не слышно было ни звука, кроме плача какой-то птицы в мокром
вереске и рокота вздувшихся ручьев. Времена ми я забывался, и сейчас же
меня охватывал отврати тельный и зловещий кошмар, от которого я пробуж-
дался весь в поту и задыхаясь. Временами на крутом подъеме, когда лошади
тащились шагом, до меня доносились голоса из кареты. Разговор шел на том
экзотическом языке, который для меня был не более внятен, чем птичий ще-
бет. Временами, когда подъем затягивался, Баллантрэ выходил из кареты и
шагал рядом со мною, чаще всего не произнося ни слова. И все время, в
забытьи или бодрствуя, я не мог отогнать от себя черную тень надвигающе-
гося бедствия. Все те же картины вставали передо мной, только теперь они
рисовались на придорожном тумане. Одна в особенности преследовала меня с
осязательностью действительно происходящего. Я видел милорда, сидевшего
за столом в маленькой комнате; сначала склоненная голова его была спря-
тана в руках, потом он медленно поднимал голову и повертывал ко мне ли-
цо, выражавшее полную безнадежность и отчаяние. Впервые я увидел это в
черном оконном стекле в последнюю нашу ночь в Дэррисдире, потом это
преследовало меня почти во все время нашего путешествия, - и не как бо-
лезненная галлюцинация, потому что я дожил до преклонных лет, не утратив
здравого рассудка; не было это (как мне сначала показалось) и небесным
знамением, предрекавшим будущее, потому что среди всех прочих бедствий,
- а их я увидел немало, - именно этого мне не суждено было увидеть.
Решено было, что мы не будем прерывать пути и ночью, и, странное де-
ло, с наступлением темноты я несколько приободрился. Яркие фонари, дале-
ко пронизывающие туман, и дымящиеся спины лошадей, и мотающаяся фигура
форейтора - все это представляло для меня зрелище более отрадное, чем
дневная мгла. Или же просто ум мой устал мучиться. Во всяком случае, я
провел без сна несколько часов в относительном спокойствии, хотя телесно
и страдал от дождя и усталости, и наконец забылся крепким сном без сно-
видений. Но, должно быть, мысли мои не покидали меня и во сне и направ-
лены они были все на то же. Я проснулся внезапно и поймал себя на том,
что твержу себе:
"Дом этот - наш дом был, детских лет приют", - и тут только я увидел,
насколько соответствуют слова песни отвратительной цели, с которой за-
мыслил Баллантрэ свое путешествие.
Вскоре после этого мы прибыли в Глазго, где позавтракали в харчевне и
где (по дьявольскому соизволению) нашли корабль, готовившийся к отплы-
тию. Корабль назывался "Несравненный" - старое судно, весьма соот-
ветствовавшее своему имени. Судя по всему, это, должно быть, было его
последнее плавание. На пристанях люди покачивали головой, и даже от слу-
чайных прохожих на улицах я получил несколько предостережений: судно
прогнило, как выдержанный сыр, перегружено и неминуемо погибнет, попав в
шторм. Этим, очевидно, и объяснялось то, что мы были единственными пас-
сажирами. Капитан Макмэртри был неразговорчивый, угрюмый человек, с
гэльским выговором, его помощники - невежественные, грубые моряки из
простых матросов, Так что Баллантрэ и я должны были сами развлекать се-
бя, как умели.
Начиная с самого устья Клайда, "Несравненному" сопутствовал благопри-
ятный ветер, и почти целую неделю мы наслаждались хорошей погодой и
быстрым продвижением вперед. Оказалось (к моему собственному изумлению),
что я прирожденный моряк, по крайней мере в отношении морской болезни,
но обычное мое спокойное состояние духа было поколеблено. То ли от пос-
тоянной качки, то ли от недостатка движения и от солонины, то ли от все-
го, вместе взятого, но только я был крайне удручен и болезненно раздра-
жителен. Этому способствовала и цель моего пребывания на корабле; бо-
лезнь моя (какова бы она ни была) проистекала из окружающего, и если в
этом неповинен был корабль, то, значит, повинен был Баллантрэ. Ненависть
и страх - плохие товарищи в пути. К стыду своему, я должен признаться,
что и раньше испытывал эти чувства - засыпал с ними и пробуждался, ел и
|
BIGLIB
