 |
высмеивал суеверных. Так и тут - последовали насмешки, в ответ на кото-
рые граф, как бы выйдя из себя, одернул своего друга, предупреждая, что
именно его он видел во сне. Вы достаточно знаете человеческую породу,
мой любезный Маккеллар, чтобы догадаться о последующем: конечно, барон
не успокоился, пока ему не рассказали сон. Граф, уверенный, что барон не
отстанет, отговаривался, пока любопытство того не дошло до предела, а
потом с хорошо разыгранной неохотой поддался на уговоры. "Предупреждаю
вас, - сказал он, - что это приведет к беде. Я предчувствую это. Но так
как иначе ни вам, ни мне не будет покоя, - хорошо, пусть вина падет на
вашу голову! Вот что я видел во сне: я видел вас на верховой прогулке, -
где, не знаю, но, должно быть, в окрестностях Рима, потому что по одну
руку у вас была старинная гробница, а по другую - сад с вечнозелеными
деревьями. Мне снилось, что я в страхе кричу и кричу вам, умоляя вер-
нуться. Не знаю, слышите вы меня или нет, но вы упорно продолжаете свой
путь. Дорога приводит вас в пустынное место, где между развалинами зияет
дверь, ведущая внутрь насыпного холмика, и возле двери - какая-то ублю-
дочная пиния. Вы слезаете с седла (а я все кричу, предостерегая вас),
привязываете лошадь к пинии и решительно входите в дверь. Внутри темно,
но во сне я" вижу вас и умоляю вернуться. Но вы ощупью идете вдоль пра-
вой стены и сворачиваете в проход направо, который приводит в небольшую
пещеру с колодцем, огражденным перилами. Тут - сам не знаю почему - тре-
вога моя еще возрастает, я до хрипоты выкрикиваю вам предостережения,
кричу, что поздно, что надо сейчас же выбираться из этого преддверья.
Именно это слово применил я в моем сне, и тогда, как мне казалось, оно
имело определенное значение, но теперь, наяву, я, по правде говоря, не
знаю, что оно значит. На все мои страхи вы не обращаете ни малейшего
внимания, опираетесь на перила и вглядываетесь в воду. И потом вам отк-
рылось что-то - что именно, я так и не узнал, но порожденный этим ужас
пробудил меня, и я проснулся, весь дрожа и рыдая. А в заключение, - про-
должал граф, - скажу, что я очень благодарен вам за вашу настойчивость.
Этот кошмар давил меня неотступно; тогда как теперь, когда я выразил его
в обычных словах при дневном свете, он представляется мне незначи-
тельным". "Ну, не знаю, - сказал барон, - здесь что-то кажется мне
странным. Так вы говорите, что мне что-то открылось? Странный, очень
странный сон. Я позабавлю им своих друзей". "Вовсе не нахожу его забав-
ным, - возразил граф. - Во мне он вызывает отвращение. Лучше постараемся
его позабыть". "Ну что ж, - сказал барон, - позабудем". И на самом деле,
они больше не вспоминали про этот сон. Через несколько дней граф предло-
жил прогуляться верхом, на что барон (они с каждым днем сближались все
больше) охотно согласился. На обратном пути в Рим граф незаметно свернул
на незнакомую дорогу. Вдруг он сдержал коня, всплеснул руками, закрыл
ими глаза и громко вскрикнул. Когда он отнял руки от лица, он был смер-
тельно бледен (надо сказать, что граф был превосходный актер). Он прис-
тально посмотрел на барона. "Что с вами? - вскричал тот. - Что случи-
лось?" "Ничего! - воскликнул граф. - Ровно ничего. Какой-то припадок.
Поедемте скорее в Рим". Но барон огляделся, и вот по левую сторону доро-
ги он увидел пыльный проселок, и по одну сторону его - гробницу, а по
другую - сад с вечнозелеными деревьями. "Хорошо, - сказал он изменившим-
ся голосом. - Скорее поедем домой. Я боюсь, что вам плохо". "Да, ради
бога, скорее в Рим, и я сразу лягу в постель!" - вскричал граф, весь
дрожа. Они доехали домой, не обменявшись ни словом; граф сейчас же лег в
постель, и всем его светским знакомым в тот же вечер стало известно, что
его треплет лихорадка. На другой день лошадь барона нашли привязанной к
пинии, но сам он бесследно исчез... Так как вы считаете, было это
убийством? - внезапно прервал Баллантрэ свой рассказ.
- А вы уверены, что он был граф? - спросил я.
- Да нет, насчет титула я не уверен, но он был родовитый дворянин, и
господь да избавит вас, Маккеллар, от такого врага!
Последние слова он произнес, улыбаясь мне откудато сверху, в следую-
щую минуту он был у меня под ногами. Я внимательно, как дитя, следил за
его перемещениями; от них голова моя кружилась, и в ней становилось пус-
то, и говорил я как во сне.
- Он ненавидел барона лютой ненавистью? - спросил я.
- Его прямо-таки мутило, когда тот подходил к нему, - отвечал Бал-
лантрэ.
- Вот именно это и я чувствовал, - сказал я.
- В самом деле! - воскликнул Баллантрэ. - Вот так новости! А скажите
- впрочем, может быть, это излишнее самомнение, - не я ли был причиной
этих желудочных пертурбаций?
Он способен был принимать изысканные позы, даже красуясь только пере-
до мной, тем более если эти позы могли быть рискованны. Так и сейчас он
сидел, перекинув ногу на ногу, скрестив руки, приноравливаясь к качке, с
легкостью сохраняя равновесие, которое даже перышко могло непоправимо
нарушить. И вдруг передо мною опять возник образ милорда за столом, со
склоненной на руки головой; но только теперь, когда он поднял голову,
лицо его выражало упрек. Слова из моей молитвы - я был бы достойнее на-
зываться человеком, если бы поразил этого негодяя, - мелькнули в моей
памяти. Я напряг всю свою энергию и, когда корабль качнуло в сторону мо-
его врага, быстро толкнул его ногой. Но небу угодно было, чтобы вина мо-
его преступления не усугублялась его успехом.
То ли моя неуверенность, то ли его невероятное проворство, но только
он увернулся от удара, вскочил на ноги и схватился за канат.
Не знаю, сколько времени прошло в молчании: я попрежнему лежал на па-
лубе, охваченный страхом, раскаянием и стыдом; он стоял, не отпуская ка-
ната, и, опершись спиной о фальшборт, глядел на меня со странным, сме-
шанным выражением; наконец он заговорил.
- Маккеллар, - сказал он, - я не упрекаю вас, я предлагаю вам согла-
шение. Вы, со своей стороны, едва ли хотите, чтобы этот случай стал дос-
тоянием гласности, я, со своей стороны, должен признаться, что мне не
улыбается жить, постоянно ожидая, что на мою жизнь покусится человек, с
которым я сижу за одним столом. Обещайте мне... Но нет, - внезапно прер-
вал он, - вы еще недостаточно оправились от потрясения; еще, чего добро-
го, подумаете, что я воспользовался вашей слабостью; я не хочу оставлять
никаких лазеек для казуистики, этой бесчестности совестливых. Я дам вам
время на размышления.
С этими словами он, скользнув, словно белка, по уходящей из-под ног
палубе, нырнул в каюту. Примерно через полчаса он вернулся и застал меня
все в том же положении.
- Ну, а теперь, - сказал он, - дадите ли вы мне слово. Как христианин
и верный слуга моего брата, что мне не придется больше опасаться ваших
покушений?
- Даю слово! - сказал я.
- Скрепим его рукопожатием, - предложил он.
- Вы вправе ставить условия, - ответил я, и мы пожали друг другу ру-
ку.
Он сейчас же уселся на прежнее место и в той же рискованной позе.
- Держитесь, - вскричал я, прикрывая глаза, - я не могу видеть вас в
этом положении! Первый внезапный крен может сбросить вас в море!
- Вы в высшей степени непоследовательны, - ответил он, улыбаясь, но
выполнил мою просьбу. - И все-таки вы, Маккеллар, да будет вам известно,
высоко поднялись в моем мнении. Вы думаете, я не умею ценить верность?
Но почему же, по-вашему, вожу я с собою по свету Секундру Дасса? Потому,
что он готов в любую минуту умереть или убить ради меня. И я его за это
люблю. Вы можете считать это странным, но я еще больше ценю вас после
вашей сегодняшней выходки. Я думал, что вы раб Десяти заповедей [46], но
это, по счастью, не так! - воскликнул он. - И старушенция, оказывается,
не вовсе беззуба! Что нисколько не меняет того обстоятельства, - продол-
жал он, снова улыбаясь, - что вы хорошо сделали, дав обещание, потому
что сомневаюсь, чтобы вы преуспели в вашем новом амплуа.
- Полагаю, - сказал я, - что мне надлежит просить прощения у вас и
молить бога простить мне мои прегрешения. Как бы то ни было, я дал сло-
во, которому буду верен; но когда я думаю о тех, кого вы преследуете...
- И я умолк.
- Странная вещь - жизнь, - сказал он, - и странное племя - род людс-
кой. Вы внушили себе, что любите моего брата. Но это просто привычка,
уверяю вас. Напрягите вашу память, и вы убедитесь, что, впервые попав в
Дэррисдир, вы нашли его тупым, заурядным юношей. Он и сейчас по-прежнему
туп и зауряден, хотя и не так молод. Если бы вы тогда повстречались со
мной, вы бы теперь были таким же ярым моим сторонником.
- Я не сказал бы, что вы заурядный человек, мистер Балли, - заметил
я, - но сейчас вы не проявили остроты ума. Вы только что положились на
мое слово. А это ведь то же, что моя совесть, которая восстанавливает
меня против вас, и я отвращаю от вас свой взор, как от сильного света.
- Ведь я говорю не о том, - сказал он. - Я говорю, что если бы вы
встретили меня молодым... Поверьте, что не всегда я был таким, как сей-
час, и (повстречай я друга такого, как вы) вовсе не обязательно должен
был стать таким.
- Полно, мистер Балли, - сказал я, - вы бы насмеялись надо мной, вас
не хватило бы и на десять минут вежливого разговора со скучным квакером.
Но он крепко уселся на нового конька самооправдания, с которого уже
не слезал, докучая мне до самого конца путешествия. Без сомнения, раньше
он находил удовольствие в том, чтобы рисовать себя в неоправданно черных
тонах, и хвастался своей порочностью, выставляя ее напоказ, как своего
рода герб. У него хватало последовательности не отказываться ни от одно-
го из своих прошлых признаний.
- Но теперь, когда я убедился, что вы настоящий человек, - говорил
он, - теперь я попытаюсь вам кое-что объяснить. Уверяю вас, что я так же
человечен и наделен не меньшими добродетелями, чем мои ближние.
Он, повторяю, докучал мне, и в ответ я твердил все то же, - по
меньшей мере двадцать раз я говорил ему:
- Откажитесь от ваших замыслов и возвращайтесь со мной в Дэррисдир,
тогда я вам поверю.
На это он только качал головой.
- Ах, Маккеллар, доживи вы хоть до тысячи лет, вы никогда не поймете
меня. Теперь, когда битва в разгаре, час колебаний прошел, а час пощады
еще не наступил. Началось все это еще двадцать лет назад, когда мы кину-
ли жребий в зале Дэррисдира. Были у каждого из нас победы и поражения,
но ни один из нас и не подумал уступить. А что касается меня, когда пер-
чатка моя брошена, с ней вместе я ставлю и жизнь и честь.
- А, подите вы с вашей честью! - восклицал я. - И с вашего позволения
осмелюсь сказать вам, что все эти ваши воинственные сравнения слишком
напыщенны для такого простого дела. Вам нужен презренный металл - вот
смысл и корень спора. А средства, которые вы пускаете в ход! Повергнуть
в горе семью, которая вам никогда не причиняла зла, развратить, если
удастся, племянника, разбить сердце вашего единственного брата! Граби-
тель на большой дороге, который гнусным кистенем убивает старуху в вяза-
ном чепчике за шиллинг и за понюшку табака, - вот вы кто, а вовсе не во-
ин, заботящийся о своей чести!
Когда я в таких (или сходных) выражениях обличал его, он только улы-
бался и вздыхал, как человек, которого не понимают. Однажды, помнится
мне, он стал защищаться более вразумительно и привел софистические дово-
ды, которые стоит повторить, чтобы яснее понятен был его характер.
- Вы слишком невоенный человек и воображаете, что война - это сплош-
ные барабаны и знамена, - сказал он. - Война (как очень разумно опреде-
лили ее древние) - это "ultima ratio" [47]. Когда мы неумолимо пользуем-
ся своими преимуществами, - мы воюем. Вот, например, вы, Маккеллар, вы
яростный вояка в своей конторе в Дэррисдире... или, может, арендаторы
возводят на вас напраслину?
- Я не задумываюсь над тем, что есть война и что не есть война, - от-
ветил я. - Но вы докучаете мне вашими притязаниями на уважение. Ваш брат
хороший человек, а вы плохой, вот и все.
- Будь я Александром Македонским... - начал он.
- Вот так все мы обманываем себя! - закричал я. - Будь я самим апос-
толом Павлом, я все равно проделал бы тот же торный путь, которому вы
были свидетелем.
- А я говорю вам, - прервал он меня, - что, будь я самым захудалым
вождем клана горцев, будь я последним царьком племени голых негров в ле-
сах Африки, мой народ обожал бы меня. Я плохой человек - не отрицаю. Но
я рожден быть добрым тираном. Спросите Секундру Дасса, он скажет вам,
что я обращаюсь с ним, как с сыном. Свяжите свою судьбу с моей, станьте
моим рабом, моей собственностью, существом мне подвластным, как подв-
ластны мне мое тело и мой разум, - и вы не увидите больше того темного
лика, который я обращаю к миру в гневе своем. Мне надо все или ничего.
Но тому, кто отдаст мне все, я возвращаю с лихвою. У меня королевская
натура, в этом-то и беда моя!
- Положим, до сих пор это было бедою для других! - заметил я. - Что,
как видно, служит неотъемлемым признаком королевского величия.
- Ерунда! - закричал он. - Даже сейчас, уверяю вас, я пощадил бы эту
семью, в чьей судьбе вы принимаете такое участие. Да, даже теперь, я
завтра же предоставил бы их ничтожному их благополучию и скрылся бы в
|
BIGLIB
