 |
дой. Пока мы разговаривали, он продолжал поглядывать то на холст, то на
толстую нагую натурщицу, которая сидела в дальнем конце мастерской, тер-
пеливо держа над головой согнутую руку. Даже при самых благоприятных
обстоятельствах мне было бы нелегко высказать свою просьбу, а теперь,
стесняясь отрывать Майнера от работы, стесняясь присутствия голой дебе-
лой женщины, сидевшей в нелепой и неудобной позе, я почувствовал, что не
могу вымолвить ни слова о деньгах. Снова и снова пытался я заговорить о
своей просьбе, но снова и снова начинал расхваливать картину. Потом на-
турщица некоторое время отдыхала, взяв на себя ведение разговора, и ти-
хим, расслабленным голосом рассказывала нам о процветающих делах своего
мужа, о прискорбном легкомыслии своей сестры и гневе их отца - скопидо-
ма-крестьянина из окрестностей Шалона, и, только когда она опять приняла
требуемую позу, а я опять откашлялся, собираясь приступить к делу, и
опять сказал лишь какую-то банальность о картине, сам Майнер наконец ко-
ротко и энергично положил конец моим колебаниям.
- Вы ведь пришли ко мне не для того, чтобы болтать пустяки, - сказал
он.
- Да, - ответил я угрюмо, - я пришел занять денег.
Некоторое время он продолжал молча работать, а потом спросил:
- Мы как будто никогда не были особенно близки?
- Благодарю вас, - ответил я, - все понятно.
Кипя от ярости, я сделал шаг к двери.
- Разумеется, вы можете уйти, если хотите, - заметил Майнер, - но я
посоветовал бы вам остаться и высказать все.
- О чем нам говорить? - вскричал я. - Зачем вы задерживаете меня, -
чтобы подвергать ненужному унижению?
- Послушайте, Додд, вам следовало бы научиться владеть собой, - отве-
тил он. - Вы сами пришли ко мне, я вас не звал. Если вы думаете, что
этот разговор мне приятен, вы ошибаетесь, а если вы полагаете, что я
одолжу вам деньги, не узнав точно, как вы надеетесь их отдать, значит,
вы считаете меня дураком. Кроме того, - добавил он, - подумайте, и вы
поймете, что самое худшее осталось позади: вы уже высказали свою просьбу
и имеете все основания ожидать, что я отвечу на нее отказом. Я не хочу
обманывать вас ложной надеждой, но, может быть, вам все-таки будет по-
лезно дать мне возможность взвесить положение вещей.
Вот так (я чуть было не написал "ободренный") я довольно сбивчиво
рассказал ему о своих делах: о том, что я столуюсь в извозчичьем тракти-
ре, но, судя по всему, там собираются отказать мне в кредите; что Дижон
уступил мне угол своей мастерской, где я пытаюсь лепить эскизы фигур,
украшающих часы и подсвечники, - Время с косой, Леду с лебедем, мушкете-
ров и прочее, - но ни одна из них вплоть до этой минуты никого еще не
заинтересовала.
- А как вы платите за комнату? - спросил Майнер.
- Ну, с этим у меня, кажется, все в порядке, - ответил я. - Хозяйка -
очень милая и добрая старушка, она ни разу даже не заговаривала со мной
о просроченной плате.
- Если она милая и добрая старушка, это еще не основание для того,
чтобы ей приходилось терпеть убытки, - заметил Майнер.
- Что вы хотите этим сказать? - вскричал я.
- А вот что, - ответил он. - У французов принято предоставлять в де-
лах большой кредит. Вероятно, такая система окупается, иначе они от нее
отказались бы, однако она создана не для иностранцев. По-моему, не слиш-
ком честно со стороны нас, англосаксов, пользоваться здешним обычаем, а
потом удирать за Ла-Манш или (когда дело касается вас, американцев) за
Атлантический океан.
- Но я не собираюсь удирать! - запротестовал я.
- Конечно, - сказал он. - Хотя, пожалуй, именно это вам и следовало
бы сделать. На мой взгляд, вы довольно безжалостны к, владельцам извоз-
чичьих трактиров. По вашим же собственным словам выходит, что никакого
просвета в вашей судьбе не предвидится, и, следовательно, чем дольше вы
здесь пробудете, тем дороже это обойдется вашей милой и доброй квартир-
ной хозяйке. Теперь выслушайте мое предложение: если вы согласитесь уе-
хать, я куплю вам билет до Нью-Йорка и оплачу оттуда проезд до этого...
Маскегона (если я не путаю названия), где жил ваш отец, где, вероятно, у
него остались друзья и где, без сомнения, вам удастся найти какое-нибудь
занятие. Я не жду от вас благодарности - ведь вы, конечно, считаете меня
свиньей; однако я попрошу вас вернуть мне эти деньги, как только вам
представится такая возможность. Больше я для вас ничего сделать не могу.
Другое дело, если бы я считал вас гением, Додд. Но я так не думаю и вам
не советую.
- Мне кажется, без последнего замечания можно было бы и обойтись, -
не сдержался я.
- Возможно, - сказал он все тем же ровным, голосом. - Но мне каза-
лось, что оно имеет прямое отношение к делу, а кроме того, вы, попросив
у меня денег без всякого обеспечения, позволили себе вольность, допусти-
мую только между близкими друзьями, и дали мне основание ответить вам
тем же. Однако речь идет не о том: вы согласны?
- Нет, благодарю вас, - ответил я. - У меня остался еще один выход.
- Очень хорошо, - ответил Майнер. - Однако взвесьте, честен ли он.
- Честен?.. Честен?.. - вскричал я. - По какому праву вы сомневаетесь
в моей честности?
- Не буду, если вам это не нравится, - ответил он.
- По-вашему, честность - это что-то вроде игры в жмурки. Я придержи-
ваюсь другого мнения. Просто мы определяем это понятие по-разному.
После этого неприятного разговора, во время которого Майнер ни на ми-
нуту не прервал работы над картиной, я отправился в мастерскую к моему
бывшему учителю. Это была моя последняя карта, и теперь я решил пойти с
нее: я решил снять фрак джентльмена и заниматься отныне искусством в
блузе рабочего.
- А, да ведь это наш маленький Додд! - воскликнул мэтр, но тут взгляд
его упал на мой потертый костюм, и лицо его как будто омрачилось.
- Мэтр, - сказал я, - не возьмете ли вы меня опять в свою студию, на
этот раз в качестве рабочего?
- Но я думал, что ваш отец очень богат, - удивился он.
Я объяснил ему, что мой отец разорился и умер. Он покачал головой.
- У дверей моей студии толпятся рабочие получше, - сказал он. - Нам-
ного лучше.
- Прежде вам кое-что нравилось в моих работах, - умоляюще сказал я.
- Кое-что мне в них нравилось, это правда, - ответил он. - Они были
неплохи для сына богача, но для бедного сироты они плохи. Кроме того, я
полагал, что вы можете выучиться на художника, но не думаю, что вам
удастся выучиться на рабочего.
В те времена на одном из бульваров неподалеку от гробницы Наполеона
стояла осененная жалким деревцем скамья, с которой открывался вид на
грязную мостовую и на глухую стену. На эту-то скамью я и опустился, что-
бы обдумать свое ужасное положение. Небо было затянуто сумрачными туча-
ми; за три дня я ел только один раз; мои башмаки промокли насквозь, пан-
талоны были заляпаны грязью. Окружающая обстановка, события последних
дней и мое мрачное и унылое настроение прекрасно гармонировали между со-
бой. Я думал о двух людях, которые хвалили мою работу, пока я был богат
и ни в чем не нуждался, а теперь, когда я бился в тисках нужды, заявили:
"Не гений" и "плохи для сироты", и один из них предложил мне, словно ни-
щему иммигранту, оплатить билет до НьюЙорка, а другой не пожелал взять
меня тесальщиком камня - похвальная прямолинейность с голодным челове-
ком! В прошлом они не кривили душой, были искренни они и сегодня: изме-
нившиеся обстоятельства породили новую оценку, только и всего.
Но хотя я и не сомневался в их искренности, однако отнюдь не собирал-
ся признавать их мнение безошибочным. Сколько раз художники, которых
долгое время никто не признавал, в конце концов получали возможность
посмеяться над своими суровыми критиками! В каком возрасте обрел себя и
прославился Коро? На кого в молодости сыпалось больше насмешек (и вполне
справедливых), чем на Бальзака, которому я поклонялся? А если этих при-
меров мне было недостаточно, стоило только повернуть "голову, посмотреть
туда, где на фоне чернильных туч сверкал золотой купол Дома Инвалидов, и
вспомнить историю того, кто под ним покоится, - от дней, когда над моло-
дым лейтенантом артиллерии подтрунивали насмешливые девицы, окрестившие
его Котом в сапогах, и до дней бесчисленных корон, и бесчисленных побед,
и тысяч пушек, и многотысячной кавалерии, топтавшей дороги потрясенной
Европы в восьмидесяти милях впереди Великой армии. Вернуться на родину,
сдаться, признать себя неудачником, честолюбивым неудачником - бен-
гальским огнем, от которого осталась только обгоревшая палочка! Я, Лау-
ден Додд, который с презрением отверг все другие профессии, которого в
сентджозефовском "Геральде" восхваляли как патриота и художника, вернусь
в Маскегон, словно подпорченный товар, и буду со шляпой в руке обходить
знакомых моего отца, вымаливая у них местечко уборщика их контор? Нет,
клянусь Наполеоном, нет! Я так и умру скульптором, а эти двое людей, от-
казавшие мне сегодня в помощи, еще будут завидовать моей славе или про-
ливать горькие слезы запоздалого раскаяния над моим нищенским гробом.
Однако, хотя мужество меня не покинуло, я все-таки не знал, как и где
раздобыть еду. Неподалеку, за грязной извозчичьей стоянкой, на берегу
широкой, залитой грязью мостовой, маня и пугая, виднелся мой трактир.
Может быть, меня впустят туда и мне удастся еще раз наполнить там свой
желудок, но, может быть, именно этот день окажется роковым и я буду изг-
нан оттуда после вульгарного скандала. Попытаться все-таки, конечно,
стоило, но за это утро моей гордости было нанесено слишком много тяжелых
ударов, и я чувствовал, что предпочту голодную смерть возможности полу-
чить еще один. Я смело смотрел в будущее, но для настоящего у меня не
хватало отваги; я смело шел на битву жизни, но для этого предварительно-
го набега на извозчичий трактир мне не хватало храбрости. Я продолжал
сидеть на скамье неподалеку от места упокоения Наполеона и то погружался
в дремоту, то словно начинал бредить, то терял способность соображать,
то испытывал животное удовлетворение от возможности сидеть не двигаясь,
то принимался с необычайной ясностью думать, планировать, вспоминать,
рассказывать себе сказки о падающем с неба богатстве, жадно заказывать и
пожирать воображаемые обеды и в конце концов, очевидно, уснул.
Уже темнело, когда меня разбудил холодный дождь, и я, дрожа, вскочил
на ноги, снова охваченный муками голода. Мгновение я стоял, ничего не
понимая, а в голове у меня вихрем проносились все мои недавние мысли и
сны; снова меня начал неотразимо манить извозчичий трактир и снова мысль
о возможном оскорблении удержала меня. "Qui dort dine" [16], - подумал я
и, шатаясь от слабости, побрел домой по мокрым улицам, где уже горели
фонари и светились огни витрин. И всю дорогу я продолжал составлять меню
воображаемых обедов.
- А, мсье Додд! - сказал швейцар. - Вам было заказное письмо. Поч-
тальон опять принесет его завтра.
Заказное письмо мне, когда я так давно совсем не получал писем? О его
содержании у меня не было ни малейшего представления, но я не стал тра-
тить время на догадки и тем более на обдумывание каких-нибудь бесчестных
планов - я просто начал лгать так естественно, словно всю жизнь только
этим и занимался.
- А! - сказал я. - Наконец-то мне прислали эти деньги! Жаль, что я не
успел получить их сегодня. Не одолжите ли вы мне до завтра сотню фран-
ков?
До этой минуты я еще ни разу не брал у швейцара взаймы, кроме того,
заказное письмо послужило гарантией - и он отдал мне все, что у него бы-
ло: три наполеондора и несколько франков серебром.
Я небрежно сунул деньги в карман, еще минуту поболтал со швейцаром,
медленно вышел из подъезда, а затем со всей быстротой, на какую были
способны мои подкашивающиеся ноги, бросился за угол в кафе "Клюни".
Французские официанты ловки и проворны, но на этот раз их проворство ка-
залось мне недостаточным, и едва передо мной были поставлены бутылка ви-
на и масло, как я, забыв о приличии, сразу наполнил свой стакан и набил
рот. О восхитительный хлеб кафе "Клюни", о восхитительный первый стакан
старого бургундского, теплой волной разлившийся по всему моему телу до
промокших ног, о неописуемая первая оливка, снятая с жаркого, - даже в
мой смертный час, когда потускнеет светильник сознания, я буду помнить
ваш дивный вкус! Дальнейшее течение обеда и весь остальной вечер скрыты
в густом тумане - может быть, он был порожден парами бургундского, а мо-
жет быть, явился результатом пресыщения после долгой голодовки.
Однако я отчетливо помню стыд и отчаяние, охватившие меня на следую-
щее утро, когда я обдумал свой поступок: я обманул честного бедняка
швейцара и более того - попросту сжег свои корабли, поставив под угрозу
мое последнее убежище, мой чердак. Швейцар будет ждать, что я верну
долг, платить мне нечем, начнется скандал, и я хорошо понимал, что ви-
новнику этого скандала придется покинуть дом. "По какому праву вы сомне-
ваетесь в моей честности?" - в бешенстве кричал я Майнеру еще накануне.
Ах, этот день накануне! День накануне Ватерлоо, день накануне всемирного
потопа - накануне я продал кров над моей головой, мое будущее и мое са-
моуважение за обед в кафе "Клюни"!
Пока я предавался мучительным размышлениям, почтальон принес пресло-
|
BIGLIB
