 |
Я встал и направился к дверям.
- Сиди, где сидел! - крикнул мой дед, приходя в ярость. - Если Эдаму
хочется поговорить, пусть говорит. А все деньги здесь мои, и я заставлю,
чтобы меня слушались!
После такого предисловия у дяди Эдама явно пропала охота говорить:
ему дважды предлагалось "выложить, что у него на душе", но он угрюмо от-
малчивался, причем должен сказать, что в эту минуту мне было его искрен-
не жаль.
- Вот что, сынок моей Дженни, - сказал наконец дедушка. - Я собираюсь
поставить тебя на ноги. Твою мать я всегда любил больше, потому что с
Эдамом каши не сваришь. Да и ты сам мне нравишься, голова у тебя работа-
ет правильно, рассуждаешь ты, как прирожденный строитель, а кроме того,
жил во Франции, а там, говорят, знают толк в штукатурке. А это - первое
дело, особливо для потолков; небось, по всей Шотландии не найдешь строи-
теля, который больше меня пускал бы ее в ход. А хотел я сказать вот что:
если с капиталом, который я тебе дам, ты займешься этим ремеслом, то су-
меешь стать богаче меня. Ведь тебе полагается доля после моей смерти, а
раз она понадобилась тебе теперь, ты по справедливости получишь чуток
поменьше.
Дядя Эдам откашлялся.
- Вы очень щедры, папа, - сказал он, - и Лауден, конечно, это понима-
ет. Вы поступаете, как сами выразились, по справедливости; но, с вашего
разрешения, не лучше ли было бы оформить все это письменно?
Тлевшая между ними вражда чуть не вырвалась наружу при этих не вовре-
мя сказанных словах. Каменщик быстро повернулся к сыну, оттопырив нижнюю
губу, словно обезьяна. Несколько мгновений он глядел на него в злобном
молчании, а потом сказал:
- Позови Грегга!
Эти слова произвели видимый эффект.
- Он, наверное, уже ушел в контору, - пробормотал дядя Эдам.
- Позови Грегга! - повторил дед.
- Да говорю же вам, что он ушел в контору, - настаивал Эдам.
- А я тебе говорю, что он сидит в саду, как всегда, и покуривает, -
отрезал старик.
- Очень хорошо! - воскликнул дядя и быстро вскочил, словно что-то со-
образив. - В таком случае я сам за ним схожу.
- Нет, не сходишь! - крикнул дедушка. - Сиди, где сидел!
- Так как же, черт побери, я смогу его позвать? - огрызнулся дядя с
вполне простительным раздражением.
Дедушка (которому на это возразить было нечего) посмотрел на своего
сына со злорадной мальчишеской усмешкой и позвонил в колокольчик.
- Возьмите ключ от садовой калитки, - сказал дядя Эдам слуге, - прой-
дите в сад и, если мистер Грегг, нотариус, там (он обычно сидит под ста-
рым боярышником), передайте ему, что мистер Лауден-старший просит его
зайти к нему.
Мистер Грегг, нотариус! Тут я наконец понял скрытый смысл слов моего
деда и причину тревоги бедного дяди Эдама. Речь, оказывается, шла о за-
вещании старого каменщика.
- Послушайте, дедушка, - сказал я, - ничего этого мне не надо. Я
просто хотел попросить взаймы фунтов двести. Я могу позаботиться о себе
сам; у меня есть надежды и верные друзья в Штатах...
Старик отмахнулся от меня.
- Разговаривать буду я! - сказал он резко.
И мы в молчании с, тали ожидать прихода нотариуса. Наконец он появил-
ся - суровый человек в очках, но с довольно симпатичным лицом.
- А, Грегг! - воскликнул каменщик. - Ответьте-ка мне на один вопрос:
какое отношение имеет Эдам к моему завещанию?
- Боюсь, я не совсем вас понял, - ответил нотариус с некоторой расте-
рянностью.
- Какое он имеет к нему отношение? - повторил старик, ударяя кулаком
по ручке своего кресла. - Чьи это деньги - мои или Эдама? Имеет он право
вмешиваться?
- А, понимаю, - ответил мистер Грегг. - Разумеется, нет. Вступая в
брак, и ваша дочь и ваш сын получили определенную сумму и приняли ее по
всем правилам закона. Вы, конечно, помните об этом, мистер Лауден?
- Так что, коли мне захочется, - произнес мой дед, отчеканивая каждое
слово, - я могу оставить все свое имущество хоть Великому Моргалу? (Оче-
видно, он имел в виду Великого Могола.)
- Разумеется, - ответил Грегг с легкой улыбкой.
- Слышишь, Эдам? - спросил старик.
- Разрешите заметить, что мне ни к чему было это слышать, - ответил
тот.
- Ну и ладно, - объявил дед. - Вы с сынком Дженни отправляйтесь погу-
лять, а нам с Греггом надо обсудить одно дельце.
Когда я снова оказался в зале наедине с дядей Эдамом, я повернулся к
нему, весьма расстроенный, и сказал:
- Дядя Эдам, я думаю, мне незачем говорить вам, как все это для меня
тяжело.
- Да, мне очень грустно, что тебе пришлось увидеть своего деда в
столь новом для тебя свете, - ответил этот необыкновенный человек. -
Впрочем, пусть это тебя не расстраивает. Он обладает многими высокими
достоинствами и оригинальным характером. Я твердо уверен, что он щедро
тебя обеспечит.
Подражать его невозмутимости у меня не хватило сил. Я не мог долее
оставаться в этом доме, ни даже обещать, что я в него вернусь. В ре-
зультате мы договорились, что через час я зайду в контору нотариуса, ко-
торого (когда он выйдет из библиотеки) дядя Эдам предупредит об этом.
Полагаю, трудно придумать более запутанное положение: могло показаться,
что это мне нанесен тяжелый удар, а облаченный в непроницаемую броню
Эдам - великодушный победитель, который не пожелал воспользоваться своим
преимуществом.
Можно было не сомневаться, что я получу какие-то деньги, но сколько и
на каких условиях, я должен был узнать только через час, а пока мне ос-
тавалось лишь размышлять об этом, бродя по широким пустынным улицам но-
вого города, советуясь со статуями Георга IV и Уильяма Питта, любуясь
поучительными картинами в витрине магазина нот и возобновляя свое зна-
комство с эдинбургским восточным ветром. К концу этого часа я направился
в контору мистера Грегга, где мне после надлежащего вступления был вру-
чен чек на две тысячи фунтов и небольшой сверток с трудами по архитекту-
ре.
- Мистер Лауден просил меня также сообщить вам, - добавил нотариус,
заглянув в свои записи, - что хотя эти труды очень полезны для строите-
ля-практика, вам следует остерегаться, чтобы не утратить оригинальности.
Он советует вам также не "ходить на поводу" - это его собственное выра-
жение - у теории деформации и помнить, что портландского цемента, если к
нему добавить песок в правильной пропорции, хватит надолго.
Я улыбнулся и ответил, что, вероятно, его действительно хватит надол-
го.
- Мне как-то пришлось жить в доме, выстроенном моим уважаемым клиен-
том, - заметил нотариус, - и у меня создалось впечатление, что дальше
некуда.
- В таком случае, сэр, - ответил я, - вы будете рады услышать, что я
не собираюсь стать строителем.
Тут он засмеялся, лед был сломан, и я получил возможность посовето-
ваться с ним о своих дальнейших действиях. Он утверждал, что мне следует
вернуться в дом дяди пообедать, а потом отправиться на прогулку с дедом.
- На вечер, если хотите, я могу вас освободить, - добавил он, - приг-
ласив поужинать со мной по-холостяцки. Но ни от обеда, ни от прогулки
уклоняться вам не следует. Ваш дед стар и, кажется, очень к вам привя-
зан. Его, разумеется, огорчит мысль, что вы его избегаете. Что же каса-
ется мистера Эдама, то тут, я думаю, ваша деликатность излишня... Ну, а
теперь, мистер Додд, как вы намерены распорядиться своими деньгами?
Как - в этом-то и был вопрос. Получив две тысячи фунтов, то есть
пятьдесят тысяч франков, я мог бы вернуться в Париж к моему любимому ис-
кусству и жить в бережливом Латинском квартале, как миллионер. Кажется,
у меня хватило совести порадоваться, что я отослал уже упоминавшееся
лондонское письмо, однако я ясно помню, как все худшее во мне заставляло
меня горько каяться, что я слишком поспешил с его отсылкой. Тем не ме-
нее, несмотря на противоречивость моих чувств, одно было твердо и несом-
ненно: раз письмо отослано, я обязан ехать в Америку. И вот мои деньги
были разделены на две неравные части - под первую мистер Грегг выдал мне
аккредитив на имя Дижона, чтобы тот мог заплатить мои парижские долги, а
на вторую, поскольку у меня была кое-какая наличность на ближайшие рас-
ходы, он вручил мне чек на банк в Сан-Франциско.
Остальное время моего пребывания в Эдинбурге, если не считать очень
приятного ужина с нотариусом и ужасающего семейного обеда, я потратил на
прогулку с каменщиком, который на этот раз не повел меня любоваться тво-
рениями своих старых рук, а, повинуясь естественному и трогательному по-
рыву, решил показать мне вечное жилище, избранное им для своего послед-
него упокоения. Оно находилось на кладбище, которое благодаря какой-то
странной случайности оказалось внутри тюремного вала и было к тому же
расположено на самом краю утеса, усеянного старыми могильными плитами и
надгробиями и покрытого зеленой травой и плющом. Восточный ветер (пока-
завшийся мне слишком резким и холодным для старика) заставлял непрерывно
трепетать ветви деревьев, и неяркое солнце шотландского лета рисовало на
земле их пляшущие тени.
- Я хотел, чтобы ты побывал здесь, - сказал дед. - Вон видишь камень.
"Юфимия Росс" - это была моя хозяйка, твоя бабушка... Тьфу! Перепутал:
она была моей первой женой, и детей у нас не было, а твоя бабка вот:
"Мэри Меррей, родилась в 1819 году, скончалась в 1850 году". Хорошая бы-
ла женщина, без всяких глупостей, что там ни говори. "Александр Лауден,
родился в 1792 году, скончался... ", а дальше пусто: это обо мне. Меня
ведь звать Александр. Когда я был мальчишкой, меня называли Эки. Эх,
Эки, каким же ты стал дряхлым стариком!
Очень скоро мне пришлось снова нанести визит на кладбище, и гораздо
более грустный. Случилось это в Маскегоне, над которым уже возвышался
одетый - в леса купол нового капитолия. Я приехал под вечер. Моросил
дождь, и, проходя по широким улицам, самые названия которых были мне
незнакомы, где мимо меня, звеня, проносились ряды конок, над головой
сплетались сотни телеграфных и телефонных проводов, а по сторонам взды-
мались громады ярко окрашенных и все же угрюмых зданий, я с тоской вспо-
минал улицу Расина, и даже мысль об извозчичье трактире вызвала слезы на
моих глазах. За время моего отсутствия этот скучный город так разросся -
можно даже сказать, раздулся, - что мне то и дело приходилось спрашивать
дорогу у прохожих, и даже кладбище оказалось с иголочки новым. Однако
смерть не дремала, и могил там было уже много. Я бродил под дождем среди
пышных и безвкусных склепов миллионеров и скромных черных крестов над
могилами рабочих-иммигрантов, пока случайность - а может быть, инстинкт
- не привела меня к последнему месту упокоения моего отца. Памятник над
ним был воздвигнут, как я уже знал, "его восторженными почитателями".
Одного взгляда мне оказалось достаточно, чтобы создать суждение об их
художественном вкусе, и, без труда представив, каким должен быть их ли-
тературный вкус, я остерегся подойти ближе к монументу и прочитать над-
пись. Однако имя "Джеймс К. Додд" было вырезано крупными буквами и сразу
бросилось мне в глаза. Какая странная вещь - имя, подумал я, как оно
прилипает к человеку, представляет его б неверном свете, а затем пережи-
вает его. И тут с горькой улыбкой я вспомнил, что не знаю - и теперь ни-
когда не узнаю, - какое слово скрывается за этим "К". Кинг, Килтер, Кей,
Кайзер - перебирал я наугад имена и, наконец, переиначив "Герберта" в
"Керберта", чуть не рассмеялся вслух. Никогда еще я так не ребячился -
наверное, потому, что (хотя все мои чувства, казалось, омертвели) никог-
да еще я не был так глубоко потрясен. Но после того как мои нервы сыгра-
ли со мной такую шутку, я, испытывая глубочайшее раскаяние, поспешил
удалиться с кладбища.
Столь же похоронными были и все мои остальные впечатления от Маскего-
на, в котором я пробыл еще несколько дней, навещая друзей и знакомых от-
ца. Я задержался в Маскегоне из благоговения перед его памятью и мог бы
избавить себя от этого испытания, ибо он был уже совершенно забыт. Прав-
да, ради него меня принимали радушно, а ради меня некоторое время под-
держивался неловкий разговор о его редких добродетелях. Бывшие товарищи
отца, беседуя со мной, тепло вспоминали о его деловых талантах, о его
щедрых взносах на общественные нужды, а стоило мне отойти, как они мгно-
венно о нем забывали. Мой отец любил меня, а я его покинул, и он жил и
умер среди людей равнодушных к нему; вернувшись, я нашел только его за-
бытую могилу. Мое бесплодное раскаяние претворилось в новое решение: еще
один человек любит меня - Пинкертон. Я не должен дважды совершать одну и
ту же ошибку.
В Маскегоне я задержался примерно на неделю, не известив об этом мое-
го приятеля. И вот, когда я пересел в Каунсил-Блафф на другой поезд, в
вагон ворвался посыльный с телеграммой в руке, громогласно вопрошая, нет
|
BIGLIB
