 |
действий, настолько нелепых, что теперь краснею, вспоминая о них.
В Ливерпуль мы прибыли днем, когда проливной дождь хлестал по его
грязным улицам. У меня не было никаких особых планов, но мне не хотелось
дать ускользнуть моему мошеннику, и кончилось тем, что я поехал в ту же
гостиницу, что и он, пообедал с ним, отправился с ним гулять под дождем
и вместе с ним сидел на галерке, наслаждаясь весьма древней пьесой: Быв-
ший каторжник".
Бэллерс был в театре чуть ли не в первый раз в жизни (он считал такие
развлечения греховными), и его наивные замечания приводили меня в вос-
торг.
Рассказывая о том, какое удовольствие извлекал я из общества бывшего
адвоката, и, пожалуй, преувеличивая это удовольствие, я стараюсь как-то
оправдать себя. А в оправданиях я нуждаюсь: ведь я лег спать, так ни ра-
зу и не поговорив с ним о Картью, хотя мы и условились отправиться на
другой день в Честер.
В Честере мы осмотрели собор, прошлись по парапету старинных стен,
поговорили о Шекспире - и условились назавтра отправиться куда-то еще. Я
забыл (и, по правде говоря, рад этому), сколько времени продолжалась на-
ша поездка. Во всяком случае, мы побывали в Стратфорде, Уорике, Ковент-
ри, Глостере, Бристоле и Бате. Всюду мы вели беседы об исторических со-
бытиях, связанных с этими местами, я делал наброски в своем альбоме, а
Бэллерс цитировал стихи и списывал интересные эпитафии с могильных плит.
Кто усомнился бы в том, что мы обыкновенные американцы, путешествующие с
образовательными целями? Кто догадался бы, что один из нас - шантажист,
робко подбирающийся к месту, где живет его жертва, а Другой - беспомощ-
ный сыщик-любитель, ожидающий развития событий?
Пожалуй, бесполезно будет указывать, что я все еще не мог изыскать
способа защитить Картью, и тщетно ждал какого-нибудь случая, который по-
мог бы мне в этом. Но ничего не произошло, если не считать двух пустяч-
ных событий, которые помогли мне окончательно разобраться в характере
Бэллерса. Первое из них случилось в Глостере, куда мы приехали в воскре-
сенье. Я предложил Бэллерсу пойти в собор послушать службу, но, к моему
удивлению, выяснилось, что он не то баптист, не то методист, и, оставив
меня, он отправился искать молельню своих братьев по вере.
Когда мы встретились за обедом, я начал поддразнивать его, и он нах-
мурился.
- Можете не скрывать вашего мнения, мистер Додд, - сказал он вдруг. -
Если не ошибаюсь, вы, к моему величайшему сожалению, считаете меня лице-
мером.
Этот неожиданный выпад несколько смутил меня.
- Вы знаете, что я думаю о вашем ремесле, - ответил я растерянно и
поэтому грубо.
- Извините, если я позволю себе задать вам вопрос, - продолжал он, -
но скажите: если вы считаете, что я веду жизнь неправильную, то, по-ва-
шему, я не должен заботиться о спасении своей души? Раз вы думаете, что
я заблуждаюсь в одном, вы хотели бы, чтобы я заблуждался во всем? А ведь
вы знаете, сэр, что церковь - это прибежище грешника.
- И вы отправились просить благословения божьего для дела, которым
теперь занимаетесь? - спросил я зло.
Он весь задергался, выражение его лица изменилось, глаза гневно зас-
веркали.
- Я скажу вам, о чем я молился! - вскричал он. - Я молился о несчаст-
ном человеке и о бедной женщине, которой он старается помочь.
Признаюсь, я не нашелся, что ответить.
Второе из упомянутых происшествий случилось в Бристоле, где Бэллерс
куда-то исчез на несколько часов. Когда мы снова с ним увиделись, язык у
него заплетался, ноги не слушались, а спина была белая от штукатурки. Я
давно уже подозревал его в склонности к крепким напиткам, и все же меня
охватила глубокая жалость. На долю этого слабого человека выпало слишком
много испытаний - несчастный брак, нервная болезнь, неприятная внеш-
ность, нищета и, наконец, скверная привычка, которая сделала его рабом
алкоголя.
Не отрицаю, что наше длительное совместное путешествие объяснялось
взаимной трусостью. Каждый из нас боялся расстаться с другим, каждый бо-
ялся начать откровенный разговор, да и не знал, что сказать. Если не
считать моих запальчивых слов в Глостере, мы ни разу не касались темы,
которая интересовала нас больше всего. В наших разговорах мы ни разу не
упомянули Картью, Столлбридж-ле-Картью, Столлбридж-Минстер (эта станция,
как мы узнали - каждый в отдельности, - была ближайшей от вышеупомянуто-
го поместья) и даже названия графства Дорсетшир. Но все это время мы по-
немногу, кружным путем, приближались к месту нашего назначения, и нако-
нец, уже не помню как, мы вышли из последнего вагона местного поезда на
пустынную платформу Столлбридж-Минстера.
Это старинный, тесно застроенный город, где крытые черепицей домики и
обнесенные высокими стенами сады кажутся совсем маленькими из-за со-
седства огромного собора. С любого места главной улицы, которая разделя-
ет городок пополам, можно видеть поля и рощицы, лежащие за обоими ее
концами, а боковые улочки, словно шлюзы, впускают в город потоки зеленой
травы. Пчелы и птицы кажутся главными обитателями города, в каждом саду
стоят ряды ульев, карнизы каждого дома облеплены ласточкиными гнездами,
а над шпилями собора весь день кружат тучи птиц.
Городок был основан римлянами, и я, стоя в тот день у низенького окна
гостиницы, совсем не был бы удивлен, если бы вдруг увидел на улице цен-
туриона, шагающего во главе отряда усталых легионеров.
Короче говоря, Столлбридж-Минстер - один из тех городков, которые
Англия, словно нарочно, сохраняет на радость и поучение американскому
путешественнику, а тот отыскивает их благодаря какому-то удивительному,
прямо собачьему инстинкту и, восхитившись ими, покидает с не меньшей ра-
достью.
Но у меня было совсем другое настроение. Я потратил зря несколько не-
дель и ничего не добился, не сегодня-завтра предстояло решительное сра-
жение, а у меня не было ни плана, ни союзников; я взял на себя роль неп-
рошеного защитника и сыщика-любителя; я бросал деньги на ветер и вел се-
бя позорно. Все это время я убеждал себя, что мне надо наконец объяс-
ниться с Бэллерсом, что мне давно уже следовало это сделать и, уж во
всяком случае, теперь откладывать больше нельзя. Мне следовало погово-
рить с ним, когда он предложил поехать в Столлбридж-Минстер; мне следо-
вало поговорить с ним в поезде; мне следовало поговорить с ним сейчас
же, вот здесь, на ступеньках гостиницы, едва только отъехал извозчик.
Тут я повернулся к Бэллерсу. Он как-то побледнел и весь съежился, слова
замерли у меня на губах, и я вдруг предложил, чтобы мы пошли осмотреть
собор.
Пока мы бродили по собору, полил дождь, напоминавший тропический ли-
вень. Сверкали молнии, грохотал гром, из всех водосточных труб хлестали
водопады, и когда мы наконец добрались до гостиницы, то были мокры наск-
возь. Потом мы долго сидели в общем зале, прислушиваясь к монотонному
шуму дождя. В течение двух часов я говорил на самые разнообразные темы,
лишь бы поддержать разговор. В течение двух часов я уговаривал себя ис-
полнить свой долг - и откладывал его исполнение еще на одну минуту. Что-
бы как-то подбодриться, я за обедом заказал шампанского. Оно оказалось
отвратительным, так что я не допил даже и первого бокала, но Бэллерс, не
отличавшийся большой разборчивостью и в этом отношении, с удовольствием
докончил бутылку. Несомненно, вино ударило ему в голову. Несомненно, он
заметил, что я весь день смущался и колебался. Несомненно, он сознавал,
что наступает кризис и что в этот вечер, если я не захочу стать его со-
юзником, я открыто объявлю себя его врагом.
Но, как бы то ни было, после обеда он куда-то исчез. Произошло это
так. Когда мы кончили есть, я, твердо решив приступить к решительному
объяснению, поднялся к себе в номер за табаком (я надеялся, что трубка
поможет мне успокоить нервы), а когда вернулся, Бэллерса в столовой уже
не было. Официант сообщил мне, что он ушел из гостиницы.
Дождь по-прежнему лил как из ведра, улицы были совсем пустынными.
Ночь выдалась темная, безветренная, и мокрые мостовые отражали огни фо-
нарей и свет окон. Из трактира напротив доносились звуки арфы и унылый
голос, распевавший популярные матросские песни. Куда мог деваться Бэл-
лерс? Скорее всего он отправился в этот музыкальный трактир. Других
развлечений Столлбридж-Минстер в дождливый вечер не предлагал: здесь бы-
ло уныло, как в загоне для овец.
Снова я мысленно перебрал аргументы и доводы, которые собирался пус-
тить в ход (во время нашей поездки я проделывал это каждый раз, когда
оставался один), и снова они показывались мне неубедительными.
Затем я стал рассматривать гравюры, висевшие на стенах, затем начал
листать железнодорожный справочник, но, узнав, с каким поездом я смогу
быстрее всего покинуть Столлбридж и сколько времени мне понадобится для
того, чтобы добраться до Парижа, лениво отложил его в сторону. Альбом,
рекламирующий различные отели, окончательно вверг меня в уныние, а когда
дело дошло до местной газеты, я чуть не расплакался.
И тут меня вдруг охватила тревога. А что, если Бэллерс обвел меня
вокруг пальца? Что, если он катит теперь по дороге в
Столлбридж-ле-Картью? А может быть уже добрался туда и как раз в эту ми-
нуту излагает свои требования бледному как смерть хозяину дома, подкреп-
ляя их угрозами. Человек порывистый, вероятно, бросился бы за ним в по-
гоню, но, каков бы я ни был, порывистым меня назвать нельзя. Я сразу на-
шел три серьезные причины, по которым мне не следовало этого делать.
Во-первых, я не знал точно, куда отправился Бэллерс. Во-вторых, меня
вовсе не привлекала перспектива ехать по темным дорогам в такой поздний
час, да еще под проливным дождем. В-третьих, я не имел ни малейшего
представления ни о том, как я смогу попасть к Картью, ни о том, что ска-
жу ему, если он согласится меня принять. "Короче говоря, - сказал я се-
бе, - более нелепое положение трудно придумать. Ты сам виноват, что очу-
тился в таком месте, где ничего сделать не можешь. В Сан-Франциско ты
мог бы оказаться куда полезнее. В Париже ты чувствовал бы себя заметно
счастливее. Но раз уж по божьей немилости ты находишься в
Столлбридж-Минстере, то ложись-ка ты спать, все равно ничего умнее не
придумаешь".
Когда я поднимался в номер, меня вдруг осенило, что я давно мог бы
уже кое-что предпринять и что теперь уже поздно: я мог бы написать
Картью, изложив все факты, описав Бэллерса, и предоставить ему самому
защищаться или бежать, пока еще было время. Моему самоуважению был нане-
сен последний удар, и я бросился на кровать, испытывая отчаянное недо-
вольство собой.
Не знаю, который был час, когда меня разбудил Бэллерс, вошедший ко
мне в номер со свечой. Я сразу увидел, что перед этим он, вероятно,
сильно напился, потому что был с ног до головы облеплен грязью, но те-
перь он казался совсем трезвым и, как легко было заметить, с трудом
сдерживал волнение. Он весь дрожал, и несколько раз в течение нашего
разговора по его щекам начинали катиться слезы.
- Простите меня, сэр, за такое несвоевременное посещение, - сказал
он. - Я не - оправдываюсь. Мне нет оправдания. Я сам виноват и наказан
за это. Я пришел к вам просить у вас помощи, а не то, боюсь, я сойду с
ума.
- Да что случилось? - спросил я.
- Меня ограбили, - сказал он. - Но я сам виноват и поделом наказан.
- Господи! - воскликнул я. - Да кто же мог вас ограбить в таком го-
родке?
- Не знаю, - ответил он, - не знаю. Я лежал без чувств в канаве. Это
- унизительное признание, сэр. Могу только сказать в свое оправдание,
что вы сами по доброте душевной могли отчасти стать этому причиной. Я не
привык к шипучим винам.
- А что у вас были за деньги? Может быть, их удастся проследить? -
спросил я.
- Это были английские соверены. Я очень выгодно обменял на них в
Нью-Йорке свои доллары, - ответил он и вдруг застонал: - О господи, как
мне пришлось трудиться, чтобы скопить их!
- Да, золотые монеты проследить трудно. Это не банкноты, - сказал я.
- Надо, конечно, обратиться в полицию, но надежды мало.
- Никакой, - сказал Бэллерс. - Вся моя надежда только на вас, мистер
Додд. Я мог бы просить вас дать мне взаймы на крайне выгодных для вас
условиях, но я предпочитаю воззвать к вашей человечности. Мы познакоми-
лись с вами при необычных обстоятельствах. Но теперь между нами устано-
вились отношения, которые почти можно назвать дружескими. Побуждаемый
искренней симпатией, я рассказал вам о себе то, мистер Додд, чего никому
не рассказывал, и мне кажется... я надеюсь... я почти уверен, что вы
слушали меня с сочувствием. Вот почему я пришел к вам так непозволи-
тельно поздно. Поставьте себя на мое место: могу ли я спать, могу ли я
даже подумать о сне, когда меня терзает такое отчаяние? Но ведь со мной
рядом друг - так я посмел подумать о вас. И я бросился к вам, как утопа-
ющий хватается за соломинку. Право, я не преувеличиваю. Наоборот. У меня
нет слов, чтобы полностью описать, что я чувствую. И подумайте, сэр, как
легко вам вернуть мне надежду, а может быть, и рассудок. Небольшой заем,
|
BIGLIB
