 |
большой нежностью вспоминал мою мать - вероятно, потому, что у него сло-
жилась привычка сравнивать ее с дядей Эдамом, которого он презирал до
неистовства, - и решил, что свое почтительное отношение к нему я унасле-
довал от его любимицы. Когда мы отправлялись с ним на прогулку - а скоро
эти прогулки стали ежедневными, - он иногда (не забыв шепотом предупре-
дить меня, чтобы я не проговорился об этом Эдаму) заходил в какой-нибудь
трактир, где прежде бывал частым гостем, и там (если ему везло и он
встречал своих старинных приятелей) с великой гордостью представлял меня
честной компании, отпуская одновременно шпильку по адресу остальных сво-
их потомков.
"Это сынок моей Дженни, - говаривал он в таких случаях. - Вот он -
паренек хороший, не в пример другим". Во время наших прогулок мы не ос-
матривали исторических древностей и не любовались видами, вместо этого
мы посещали один за другим унылые окраинные кварталы. Интересны они были
потому, что, как заявлял старик, он был подрядчиком, который их строил,
а порой и единственным архитектором, который их планировал. Мне редко
приходилось видеть более безобразные дома - их кирпичные стены, каза-
лось, краснели, а черепичные крыши бледнели от стыда. Но я умел скрывать
свои чувства от дряхлого ремесленника, и, когда он указывал на какой-ни-
будь очередной образчик уродства, обычно добавляя замечание вроде: "Вот
эту штуку придумал я: дешево, красиво и всем пришлось по душе, а потом
эту мыслишку у меня позаимствовали, и под Глазго есть целые кварталы с
такими вот готическими башенками и плинтусами", - я торопился вежливо
выразить свое восхищение и (заметив, что это доставляет ему особенное
удовольствие) осведомиться, во сколько обошлось каждое такое украшение.
Нетрудно догадаться, что наиболее частой и приятной темой наших разгово-
ров был Маскегонский капитолий.
Я по памяти начертил для деда все планы этого здания, а он с помощью
узкой и длинной книжицы, полной всяческих цифр и таблиц (справочника Мо-
лесворта, если не ошибаюсь), которую всюду носил с собой в кармане, сос-
тавлял примерные сметы и покупал с воображаемых торгов воображаемые под-
ряды. Наших маскегонских строителей он окрестил шайкой стервятников, и
эта интересная для обеих сторон тема в соединении с моими познаниями в
области архитектуры, теории деформации и цен на строительные материалы в
Соединенных Штатах послужила надежной основой для сближения старика и
юноши, в остальных отношениях совсем друг на друга не похожих, и заста-
вила моего деда с большим жаром называть меня "умнейшим пареньком". Та-
ким-то образом, как вы в свое время увидите, капитолий моего родного
штата вторично оказал сильнейшее влияние на течение моей жизни.
Однако, покидая Эдинбург, я не подозревал о том, какую значительную
услугу успел себе оказать, и чувствовал только огромное облегчение от
сознания, что расстаюсь наконец с этим довольно-таки скучным домом и
отправляюсь в город радужных надежд - в Париж. У каждого человека есть
своя заветная мечта, а я мечтал о занятиях искусством, о студенческой
жизни в Латинском квартале и о мире Парижа, каким описал его мрачный
волшебник - автор "Человеческой комедии". И я не разочаровался. Впрочем,
я и не мог разочароваться, ибо видел не реальный Париж, а тот, который
рисовало мне воображение. Моим соседом в безобразном, пропитанном запа-
хами кухни пансионе на улице Расина, где я поселился, был З. Марка; в
захудалом ресторанчике я обедал за одним столом с Лусто и Растиньяком; а
если на перекрестке на меня чуть не наезжал изящный кабриолет, значит,
им правил Максим де Трай. Как я уже сказал, обедал я в дешевом ресторан-
чике, а жил в дешевом пансионе - но не из нужды, а из романтических по-
буждений. Отец щедро снабжал меня деньгами, и если бы я только пожелал,
то мог бы жить на площади Звезды и ездить на занятия в собственном эки-
паже. Однако тогда вся прелесть парижской жизни была бы для меня утраче-
на: я остался бы прежним Лауденом Доддом, в то время как теперь я был
студентом Латинского квартала, преемником Мюрже, и в самом деле жил так,
как жили герои тех книг, которые я, погружаясь в мир мечты, запоем читал
и перечитывал в лесах Маскегона.
В те годы мы, обитатели Латинского квартала, все были немножко поме-
шаны на Мюрже. Поставленная театром "Одеон" пьеса "Жизнь богемы" (удиви-
тельно скучная и сентиментальная вещь) выдержала невиданное (для Парижа)
число представлений и возродила созданную Мюрже легенду. Поэтому во всех
мансардах нашего квартала разыгрывалось в частном порядке одно и то же
представление, и добрая треть студентов вполне сознательно и к огромному
собственному удовольствию старалась во всем подражать Родольфу или
Шон-ару. Некоторые из нас заходили в этом очень далеко, а другие - еще
дальше. Я, например, с величайшей завистью взирал на некоего моего соо-
течественника, который снимал мастерскую на улице Его Высочества Принца,
носил сапоги, собирал свои длинные волосы в сетку и в таком облачении
ничтоже сумняшеся шествовал в самый паршивый кабачок квартала в сопро-
вождении натурщицы-корсиканки, одетой в живописный костюм своей родины и
профессии. Несомненно, требуется некоторое величие души, чтобы придать
подобный размах даже капризу; что же касается меня, то я довольствовался
тем, что с огромным пылом притворялся бедняком, выходил на улицу в феске
и пытался, невзирая на всяческие неприятные приключения, найти давно вы-
мершее млекопитающее - гризетку. Самые большие жертвы я приносил в воп-
росах еды и питья: я был прирожденным гурманом и обладал тонким вкусом,
особенно в отношении вин, так что только глубокая преданность романти-
ческому идеалу давала мне силы прожевывать сдобренные жиром и мускусом
блюда и запивать их красными чернилами, которые изготовляются в Берси
под видом вина Порой после тяжелого дня в студии, где я трудился прилеж-
но и весьма успешно, меня вдруг охватывало непреодолимое отвращение к
подобной жизни, и тогда я, на время покинув дешевые кабачки и своих то-
варищей, отправлялся вознаградить себя за долгие недели самопожертвова-
ния хорошими винами и изысканными яствами. Я усаживался на террасе или в
саду какого-нибудь ресторана, раскрывал томик одного из моих любимых пи-
сателей и, то принимаясь читать, то откладывая его в сторону, бла-
женствовал, пока не наступали сумерки и Париж не загорался огнями, а
тогда отправлялся домой по набережным, любуясь звездами, наслаждаясь по-
эзией и приятной сытостью.
Однажды, когда на втором году моего пребывания в Париже я устроил се-
бе такой отдых, со мной случилось приключение, о котором следует расска-
зать; собственно, к нему-то я и вел, ибо именно благодаря этому приклю-
чению я познакомился с Джимом Пинкертоном. Как-то в октябре я обедал со-
вершенно один; на бульварах осыпались рыжие листья и, крутясь, неслись
по мостовой. В такие осенние дни впечатлительные люди склонны равным об-
разом и грустить в одиночестве и веселиться в дружеской компании - Рес-
торан не был особенно модным заведением, но обладал хорошим погребом, и
клиенту предлагалась весьма разнообразная карта вин. Еето я и читал с
двойным наслаждением человека, любящего и хорошие вина и красивые, звуч-
ные названия, когда мой взгляд упал (в самом ее конце) на малоизвестную
марку - "руссильонское". Я вспомнил, что никогда еще не пробовал этого
вина, тут же заказал бутылку и, найдя ее содержимое превосходным, осушил
ее до дна, а затем заказал еще пинтовую бутылку. Оказалось, что рус-
сильонское вино в маленькие бутылки не разливается. "Ладно, - сказал я,
- давайте еще одну большую", после чего все погрузилось в туман. Столики
в этом заведении стоят близко друг к другу, и когда я немного опомнился,
то обнаружил, что веду громогласный разговор с моими ближайшими соседя-
ми. Очевидно, такое количество слушателей меня не удовлетворило, так как
я отчетливо помню, что обводил взглядом зал, где все стулья были повер-
нуты в мою сторону и откуда на меня смотрели улыбающиеся лица. Я даже
помню, что именно я говорил, но, хотя с тех пор прошло уже двадцать лет,
стыд по-прежнему жжет меня, и я сообщу вам только одно: речь моя была
весьма патриотичной - остальное пусть дорисует ваше воображение. Я соби-
рался отправиться пить кофе в обществе моих новых друзей, но едва вышел
на улицу, как почему-то оказался в полном одиночестве. Это обстоя-
тельство и тогда меня почти не удивило, а теперь удивляет еще меньше; но
зато я весьма огорчился, когда заметил, что пытаюсь пройти сквозь будку
с афишами. Я начал подумывать, не повредила ли мне последняя бутылка, и
решил выпить кофе с коньяком, чтобы привести свои нервы в порядок. В ка-
фе "Источник", куда я отправился за этим спасительным средством, бил
фонтан, и (что крайне меня изумило) мельничка и другие механические иг-
рушки по краям бассейна, казалось, недавно починенные, выделывали самые
невероятные штуки. В кафе было необычайно жарко и светло, и каждая де-
таль, начиная от лиц клиентов и кончая шрифтом в газетах на столике,
выступала удивительно рельефно, а весь зал мягко и приятно покачивался,
словно гамак. Некоторое время все это мне чрезвычайно нравилось, и я по-
думал, что не скоро устану любоваться окружающим, но вдруг меня охватила
беспричинная печаль, а затем с такой же быстротой и внезапностью я при-
шел к заключению, что я пьян и мне следует поскорее лечь спать.
До моего пансиона было два шага. Я взял у швейцара зажженную свечу и
поднялся на четвертый этаж в свою комнату. Хотя я и был пьян, мысль моя
работала с необычайной ясностью и логичностью. Меня заботило одно: не
опоздать завтра на занятия, и, заметив, что часы на каминной полке оста-
новились, я решил спуститься вниз и отдать соответствующее распоряжение
швейцару. Оставив горящую свечу на столе и не закрыв двери, чтобы на об-
ратном пути не сбиться с дороги, я стал спускаться по лестнице. Дом был
погружен в полный мрак, но, поскольку на каждую площадку выходило только
три двери, заблудиться было невозможно, и я мог спокойно продолжать свой
спуск, пока не завижу мерцание ночника в швейцарской. Я прошел четыре
лестничных марша - никаких признаков швейцарской! Разумеется, я мог
сбиться со счета, поэтому я прошел еще один марш, и еще один, и еще
один, пока, наконец, не оказалось, что я отшагал их целых девять. Я уже
не сомневался, что каким-то образом прошел мимо каморки швейцара, не за-
метив ее, - по самому скромному подсчету, я спустился уже на пять этажей
ниже уровня улицы и находился где-то в недрах земли. Открытие, что мой
пансион расположен над катакомбами, было очень интересным, и если бы я
не был настроен по-деловому, то, без сомнения, продолжал бы всю ночь
исследовать это подземное царство. Но я твердо помнил, что завтра должен
встать вовремя и что для этого мне необходимо отыскать швейцара. И вот,
повернув обратно и тщательно считая, я стал подниматься до уровня улицы.
Я прошел пять... шесть... семь маршей - попрежнему никаких следов швей-
цара. Все это мне порядком надоело, и, сообразив, что моя комната уже
совсем близко, я решил вернуться в нее и лечь спать. Я продолжал подъем
и вскоре оставил за собой восьмой, девятый, десятый, одиннадцатый, две-
надцатый и тринадцатый марши лестницы, но моя открытая дверь, казалось,
исчезла так же, как швейцар и его ночник. Я вспомнил, что в самой своей
высокой точке этот дом насчитывает шесть этажей, из чего следовало, что
я находился теперь по меньшей мере на три этажа выше крыши. Сначала мое
приключение казалось мне забавным, но теперь оно, вполне естественно,
начало меня раздражать. "Моя комната должна быть здесь, и все", - сказал
я и, вытянув руки, направился к двери. Двери не было, не было и стены,
вместо них передо мной зиял темный коридор. Некоторое время я шел по не-
му, не встречая никакого препятствия. И это в доме, где на каждом этаже
были только три маленькие комнаты, выходившие прямо на лестничную пло-
щадку! Происходившее было настолько нелепо, что я, как вы легко поймете,
окончательно потерял терпение. Тут я заметил у самого пола узкую полоску
света, исследовал стену, нащупал дверную ручку и без всяких церемоний
вошел в какую-то комнату. Там я увидел молодую девушку, которая, судя по
ее весьма домашнему туалету, собиралась ложиться спать.
- Простите мое вторжение, - сказал я, - но я живу в двенадцатом номе-
ре, а с этим проклятым домом произошло что-то непонятное.
Поглядев на меня, она ответила:
- Если вы будете так любезны выйти отсюда на несколько минут, я вас
туда провожу.
Таким образом, вопрос был улажен при полной невозмутимости обеих сто-
рон. Я стал ждать в коридоре. Вскоре незнакомка вышла в халате, взяла
меня за руку, повела вверх по лестнице (то есть на четвертый этаж выше
крыши) и втолкнула в мою комнату, где, чрезвычайно утомленный всеми эти-
ми удивительными открытиями, я немедленно бросился на постель и заснул,
как ребенок.
Я рассказал вам об этом происшествии так, как оно мне представлялось
ночью; однако на следующее утро, проснувшись и вспоминая о нем, я не мог
не признать, что многое из случившегося выглядит весьма неправдоподобно.
Вопреки вчерашним добродетельным намерениям, настроения идти в студию у
меня не было, и вместо этого я отправился в Люксембургский сад, чтобы
там в обществе воробьев, статуй и осыпающихся листьев остудить голову и
привести в порядок мысли. Я очень люблю этот сад, занимающий столь вид-
ное место и в истории и в литературе. Баррас и Фуше выглядывали из окон
этого дворца. На этих скамьях писали стихи Лусто и Банвиль (первый ка-
жется мне не менее реальным, чем второй). За садовой решеткой кипит го-
родская жизнь, а внутри шелестит листва деревьев, щебечут воробьи и де-
ти, смотрят вдаль статуи. Я устроился на скамье напротив входа в музей и
начал размышлять о событиях прошлой ночи, стараясь (насколько был в сос-
тоянии) отделить истину от фантазии.
При дневном свете оказалось, что в доме только шесть этажей, как было
и прежде. Со всем моим архитектурным опытом я не мог втиснуть в его вы-
соту все эти бесконечные лестничные марши, и он был слишком узок, чтобы
|
BIGLIB
