 |
ГЛАВА X
ОСАДА РУБКИ
Между тем время затишья было на исходе. У тех, кто ждал меня на палу-
бе, истощилось терпение: не успел Алан договорить, как в дверях появился
капитан.
- Стой! - крикнул Алан, направляя на него шпагу.
Капитан, точно, остановился, но не переменился в лице и не отступил
ни на шаг.
- Обнаженная шпага? - сказал он. - Странная плата за гостеприимство.
- Вы хорошо меня видите? - сказал Алан. - Я из рода королей, я ношу
королевское имя. У меня на гербе - дуб. А шпагу мою вам видно? Она снес-
ла головы стольким вигамурам, что у вас пальцев на ногах не хватит, что-
бы сосчитать. Созывайте же на подмогу ваш сброд, сэр, и нападайте! Чем
раньше завяжется схватка, тем скорей вы отведаете вкус вот этой стали!
Алану капитан ничего не ответил, мне же метнул убийственный взгляд.
- Дэвид, - сказал он. - Я тебе это припомню.
От звука его голоса у меня мороз прошел по коже.
В следующее мгновение он исчез.
- Ну, - сказал Алан, - держись и не теряй головы: сейчас будет драка.
Он выхватил кинжал, чтобы держать его в левой руке на случай, если
кто-нибудь попробует проскочить под занесенной шпагой. Я же, набрав
охапку пистолетов, взобрался на койку и с замирающим сердцем отворил
оконце, через которое мне предстояло вести наблюдение. Отсюда виден был
лишь небольшой кусочек палубы, но для нашей цели этого было довольно.
Море совсем успокоилось, а ветер дул все в том же направлении, паруса не
брали его, и на бриге воцарилась мертвая тишина, но я мог бы побожиться,
что различаю в ней приглушенный ропот голосов. Еще немного спустя до ме-
ня донесся лязг стали, и я понял, что в неприятельском стане раздают
кортики и один уронили на палубу; потом снова наступила тишина.
Не знаю, было ли мне, что называется, страшно, только сердце у меня
колотилось, как у малой пичуги, короткими, частыми ударами, и глаза зас-
тилало пеленой; я упорно тер их, чтобы ее прогнать, а она так же упорно
возвращалась. Надежды у меня не было никакой, только мрачное отчаяние да
какая-то злость на весь мир, вселявшая в меня ожесточенное желание про-
дать свою жизнь как можно дороже. Помню, я пробовал молиться, но мысли
мои по-прежнему скакали словно взапуски, обгоняя друг друга и мешая сос-
редоточиться. Больше всего мне хотелось, чтобы все уже поскорей нача-
лось, а там - будь что будет.
И все-таки, когда этот миг настал, он поразил меня своей внезап-
ностью: стремительный топот ног, рев голосов, воинственный клич Алана и
тут же следом - звуки ударов и чей-то возглас, словно от боли. Я огля-
нулся и увидел, что в дверях Алан скрестил клинки с мистером Шуаном.
- Это он убил того мальчика! - крикнул я.
- Следить за окном! - отозвался Алан и, уже отворачиваясь, я увидел,
как его шпага вонзилась в тело старшего помощника.
Призыв Алана пришелся как раз ко временя: не успел я повернуть голо-
ву, как мимо оконца пробежали пятеро, таща в руках запасную рею, и изго-
товились таранить ею дверь. Мне еще ни разу в жизни не приходилось стре-
лять из пистолета - из ружья, и то нечсто, - тем более в человека. Но
выбора не было - теперь или никогда, - и в тот миг, когда они уже раска-
чали рею для удара, я с криком "Вот, получайте!" выстрелил прямо в гущу
пятерки.
Должно быть, в одного я попал, во всяком случае, он вскрикнул и попя-
тился назад, а другие остановились в замешательстве. Не давая им опом-
ниться, я послал еще одну пулю поверх их голов; а после третьего выстре-
ла (такого же неточного, как второй) вся ватага, бросив рею, пустилась
наутек.
Теперь я мог снова оглянуться. Вся рубка после моих выстрелов напол-
нилась пороховым дымом, у меня самого от пальбы едва не лопались уши. Но
Алан но-прежнему стоял как ни в чем не бывало, только шпага его была по
самый эфес обагрена кровью, а сам он, застывший в молодцеватой позе, ис-
полнен был такого победного торжества, что поистине казался необорим. У
самых его ног стоял на четвереньках Шуан, кровь струилась у него изо
рта, он оседал все ниже с помертвевшим, страшным лицом; у меня на глазах
кто-то снаружи подхватил его за ноги и вытащил из рубки. Вероятно, он
тут же испустил дух.
- Вот вам первый из ваших вигов! - вскричал Алан и, повернувшись ко
мне, спросил, каковы мои успехи.
Я ответил, что подбил одного, думаю, что капитана.
- А я двоих уложил, - сказал он. - Да, маловато пролито крови, они
еще вернутся. По местам, Дэвид. Все это только цветочки, ягодки впереди.
Я опять занял свой пост и, напрягая зрение и слух, продолжал наблю-
дать, перезаряжая те три пистолета, из которых стрелял.
Наши противники совещались где-то неподалеку на палубе, причем так
громко, что даже сквозь плеск волны мне удавалось разобрать отдельные
слова.
- Это Шуан нам испортил всю музыку! - услышал я чей-то возглас.
- Чего уж там, браток! - отозвался другой. - Он свое получил сполна.
После этого голоса, как и прежде, слились в неясный ропот. Только те-
перь по большей части говорил кто-то один, как будто излагая план
действий, а остальные, один за другим, коротко отвечали, как солдаты,
получившие приказ. Из этого я понял, что готовится новая атака, о чем и
сказал Алану.
- Дай бог, чтобы так, - сказал он. - Если мы раз и навсегда не
отобьем у них вкус к нашему обществу, ни тебе, ни мне не знать сна.
Только имей в виду: теперь они шутить не будут.
К этому времени мои пистолеты были приведены в готовность и нам ниче-
го не оставалось, как прислушиваться и ждать. Пока кипела схватка, мне
некогда было задумываться, боюсь ли я, но теперь, когда опять все стих-
ло, ничто, другое не шло мне на ум. Мне живо представлялись острые клин-
ки и холод стали; а когда я заслышал вскоре сторожкие шаги и шорох одеж-
ды по наружной стороне рубки и понял, что противник под прикрытием тем-
ноты становится по местам, я едва не закричал в голос.
Все это совершалось на той стороне, где стоял Алан; я уже начал ду-
мать, что мне воевать больше не придется, как вдруг услыхал, что прямо
надо мной кто-то тихонько опустился на крышу рубки.
Прозвучал одинокий свисток боцманской дудки - условный сигнал - и ра-
зом, собравшись в тесный клубок, они ринулись на дверь с кортиками в ру-
ках; в ту же секунду стекло светового люка разлетелось на тысячу оскол-
ков, в отверстие протиснулся матрос и спрыгнул на пол. Он еще не успел
встать на ноги, как я уткнул пистолет ему в спину и, наверно, застрелил
бы его, но едва я прикоснулся к нему, к его живому телу, вся плоть моя
возмутилась, и я уже не мог нажать курок, как не мог бы взлететь.
Прыгая, он выронил кортик и, когда ощутил дуло пистолета у спины,
круто обернулся, с громовым проклятием схватил меня своими ручищами; и
тогда то ли мужество возвратилось ко мне, то ли мой страх перерос в
бесстрашие, но только с пронзительным воплем я выстрелил ему в живот. Он
испустил жуткий, леденящий душу стон и рухнул на пол. Тут меня ударил
каблуком по макушке второй матрос, уже просунувший ноги в люк; я тотчас
схватил другой пистолет и прострелил ему бедро, он соскользнул в рубку и
мешком свалился на своего упавшего товарища. Промахнуться было нельзя,
ну, а целиться некогда: я просто ткнул в него дулом и выстрелил.
Возможно, я еще долго стоял бы, не в силах оторвать взгляд от убитых,
если бы меня не вывел из оцепенения крик Алана, в котором мне почудился
призыв о помощи.
До сих пор он успешно удерживал дверь; но пока он дрался с другими,
один матрос нырнул под поднятую шпагу и обхватил его сзади. Алан колол
противника кинжалом, зажатым в левой руке, но тот прилип к нему, как пи-
явка. А в рубку уже прорвался еще один и занес кортик для удара. В двер-
ном проеме сплошной стеной лепились лица. Я решил, что мы погибли, и,
схватив свой кортик, бросился на них с фланга.
Но я мог не торопиться на помощь. Алан наконец сбросил с себя против-
ника, отскочил назад для разбега, взревел и, словно разъяренный бык, на-
летел на остальных. Они расступились перед ним, как вода, повернулись и
кинулись бежать; они падали, второпях натыкаясь друг на друга, а шпага
Алана сверкала, как ртуть, вонзаясь в самую гущу удирающих врагов, и в
ответ на каждую вспышку стали раздавался вопль раненого. Я все еще вооб-
ражал, что нам конец, как вдруг - о диво! - нападающих и след простыл,
Алан гнал их по палубе, как овчарка гонит стадо овец.
Однако, едва выбежав из рубки, он тотчас вернулся назад, ибо осмотри-
тельность его не уступала его отваге; а матросы меж тем с криками мча-
лись дальше, как будто он все еще преследовал их по пятам. Мы слышали,
как, толкаясь и давя друг друга, они забились в кубрик и захлопнули
крышку люка.
Кормовая рубка стала похожа на бойню: три бездыханных тела внутри,
один в предсмертной агонии на пороге - и два победителя, целых и невре-
димых: я и Алан.
Раскинув руки, Алан подошел ко мне.
- Дай, я обниму тебя! - Обняв, он крепко расцеловал меня в обе щеки.
- Дэвид, я полюбил тебя, как брата. И признайся, друг, - с торжеством
вскричал он, - разве я не славный боец?
Он повернулся к нашим поверженным врагам, проткнул каждого шпагой и
одного за другим вытащил всех четверых за дверь. При этом он то мурлыкал
себе под нос, то принимался насвистывать, словно силясь припомнить ка-
кую-то песню; только на самом-то деле он старался сочинить свою! Лицо
его разрумянилось, глаза сияли, как у пятилетнего ребенка при виде новой
игрушки. Потом он уселся на стол, дирижируя себе шпагой, и мотив, кото-
рый он искал, полился чуть яснее, потом еще уверенней, - и вот, на языке
шотландских кельтов, Алан в полный голос запел свою песню.
Я привожу ее здесь не в стихах - стихи я слагать не мастер, но по
крайней мере на хорошем английском языке. Он часто певал свою песню и
после, она даже стала известной, так что мне еще не однажды доводилось
слыхать и ее самое и ее толкование:
Это песнь о шпаге Алана;
Ее ковал кузнец,
Закалял огонь,
Теперь она сверкает в руке Алана Боека.
Было много глаз у врага,
Они были остры и быстры,
Много рук они направляли,
Шпага была одна.
По горе скачут рыжие лани,
Их много, гора одна,
Исчезают рыжие лани,
Гора остается стоять.
Ко мне, с вересковых холмов,
Ко мне, с морских островов,
Слетайтесь, о зоркие орлы,
Здесь есть для вас пожива.
Нельзя сказать, чтобы в этой песне, которую в час нашей победы сложил
Алан - сам сочинил и слова и мелодию! - вполне отдавалось должное мне; а
ведь я сражался с ним плечом к плечу. В этой схватке полегли мистер Шуан
и еще пятеро: одни были убиты наповал, другие тяжело ранены, и из них
двое пали от моей руки - те, что проникли в рубку через люк. Ранены были
еще четверо, и из них одного, далеко не последнего по важности, ранил я.
Так что, вообще говоря, я честно внес свою долю как убитыми, так и ране-
ными, и по праву мог бы рассчитывать на местечко в стихах Алана. Впро-
чем, поэтов прежде всего занимают их рифмы; а в частной, хоть и нерифмо-
ванной беседе Алан всегда более чем щедро воздавал мне по заслугам.
А пока что у меня и в мыслях не было, что по отношению ко мне совер-
шается какая-то несправедливость. И не только потому, что я не знал ни
слова по-гэльски. Сказались и тревога долгого ожидания и лихорадочное
напряжение двух бурных схваток, а главное, ужас от сознания того, какая
лепта внесена в них мною, так что когда все кончилось, я был рад-радехо-
нек поскорей доковылять до стула. Грудь мне так стеснило, что я с трудом
дышал, мысль о тех двоих, которых я застрелил, давила меня тяжким кошма-
ром, и не успел я сообразить, что со мной происходит, как разрыдался,
точно малое дитя.
Алан похлопал меня по плечу, сказал, что я смельчак и молодчина и что
мне просто нужно выспаться.
- Я буду караулить первым, - сказал он. - Ты меня не подвел, Дэвид, с
начала и до конца. Я тебя на целый Эпин не променял бы - да что там
Эпин! На целый Бредалбен!
Я постелил себе на полу, а он, с пистолетом в руке и шпагой у пояса,
стал в первую смену караула: три часа по капитанскому хронометру на сте-
не. Потом он разбудил меня, и я тоже отстоял свои три часа; еще до конца
моей смены совсем рассвело и наступило очень тихое утро; пологие волны
чуть покачивали судно, перегоняя туда и сюда кровь на полу капитанской
|
BIGLIB
