 |
и следить за разговором, быть может, все еще в легком тумане, но уже без
прежнего беспричинного ужаса и душевной тоски.
Да, это было и впрямь диковинное место и такой же диковинный был у
нас хозяин. За долгую жизнь вне закона Клуни Макферсон, под стать ка-
кой-нибудь вековухе, оброс ворохом мелочных привычек. Сидел он всегда на
одном и том же месте, которое прочим занимать возбранялось; в Клети все
расставлено было в раз навсегда заведенном порядке, коего никому не доз-
волялось нарушать; хорошая кухня была одним из главных его пристрастий,
и, даже здороваясь с нами, он краем глаза следил за жарким.
Как я понял, время от времени под покровом ночи он наведывался к сво-
ей жене и двум-трем лучшим друзьям, либо они навещали его; большею же
частью жил в полном уединении и сообщался лишь со своими дозорными да с
челядью, которая прислуживала ему в Клети. Поутру к нему первым делом
являлся один из них, брадобрей, и за бритьем выкладывал все новости с
округе, до которых Клуни был превеликий охотник. Расспросам его не было
конца, он допытывался до всех мелочей, истово, как дитя; а услышав иной
ответ, хохотал до упаду, и припомнив задним числом, когда брадобрей уж
давным-давно ушел, вновь разражался смехом.
Впрочем, вопросы его, по-видимому, были не так уж бесцельны; отрезан-
ный от жизни, лишенный, как и другие шотландские землевладельцы, закон-
ной власти недавним парламентским указом, он у себя в клане по-прежнему,
на стародавний обычай, исправлял судейские обязанности.
К нему в это логово шли разрешать споры; люди его клана, которые не
посчитались бы с решением Верховного суда, по одному слову затравленного
изгоя забывали об отмщении, безропотно выкладывали деньги. Когда он бы-
вал во гневе, а это случалось нередко, он метал громы и молнии почище
иного монарха, и прислужники трепетали и никли перед ним, как дети перед
грозным родителем. С каждым из них, входя, он чинно здоровался, а после
оба по-военному подносили руку к головному убору. Одним словом, мне
представился случай заглянуть изнутри в повседневный обиход горного кла-
на, причем такого, чей вождь объявлен вне закона и обречен скрываться;
земли его захвачены; войска охотятся за ним по всем краям, порой в ка-
кой-нибудь миле от его убежища; а меж тем последний оборванец, который
каждый день сносил от него выволочки и брань, мог бы разбогатеть, выдав
его.
В тот первый день, едва поспело жаркое, Клуни собственноручно выжал в
него лимон (в подобных роскошествах он не знал недостатка) и пригласил
нас откушать.
- Таким блюдом, только без лимонного сока, я потчевал в этом же самом
доме его королевское высочество, - сказал он, - В те времена и мясо было
редким лакомством, а о приправах никто не мечтал. Да и то сказать, в со-
рок шестом на моей земле больше было драгун, чем лимонов.
Не знаю, вправду ли удалось жаркое - при виде его у меня тошнота
подступила к горлу и я насилу проглотил несколько кусков. За едой Клуни
занимал нас рассказами о том, как гостил в Клети принц Чарли [6], изоб-
ражал собеседников в лицах и подымался из-за стола, чтобы показать, где
кто стоял. С его слов принц мне представился милым и горячим юношей,
достойным отпрыском династии учтивых королей, уступающим, однако, в муд-
рости царю Соломону. Я понял также, что пока он жил в Клети, он то и де-
ло напивался, а стало быть, уже в ту пору начал проявляться порок, кото-
рый ныне, если верить слухам, обратил его в развалину.
Как только мы покончили с едой. Клуни извлек видавшую виды, захватан-
ную и засаленную колоду карт, какую держат разве что в жалкой харчевне,
и предложил нам сыграть, а у самого уже и глаза разгорелись.
Между тем картежная игра была одним из занятий, которых я издавна
приучен был сторониться, как недостойных; мой отец полагал, что христиа-
нину, а тем более джентльмену, негоже ставить под удар свое добро и по-
кушаться на чужое по прихоти клочка размалеванного картона. Понятно, я
мог бы сослаться на усталость, чем не веское оправдание; но я решил, что
мне не пристало искать уловок. Наверно, я покраснел как рак, но голос
мой не дрогнул, и я сказал, что не навязываюсь в судьи другим, сам же
игрок неважный.
Клуни - он тасовал колоду - остановился.
- Это еще что за разговоры? - промолвил он. - Откуда этакое виговское
чистоплюйство в доме Клуни Макферсона?
- Я за мистера Бэлфура ручаюсь головой, - вмешался Алан. - Это чест-
ный и доблестный джентльмен, и не извольте забывать, кто это говорит. Я
ношу имя королей, - Алан лихо заломил шляпу, - а потому я сам и всякий,
кто зовется мне другом, на своем месте среди достойнейших. Просто
джентльмен устал, и ему надобно уснуть. Что из того, коли его не тянет к
картам, - нам это не помеха. Я, сэр, готов и расположен сразиться с вами
в любой игре, какую ни назовете.
- Да будет вам известно, сэр, - ответствовал Клуни, - что под сим
убогим кровом всяк джентльмен волен следовать своим желаниям. Ежели б
другу вашему заблагорассудилось ходить на голове, пусть сделает одолже-
ние. А если ему, иль вам, или кому другому тут в чем-то не потрафили, я
весьма польщен буду выйти с ним прогуляться.
Вот уж, воистину, не хватало, чтобы двое добрых друзей по моей милос-
ти перерезали друг другу глотки!
- Сэр, - сказал я, - Алан заметил справедливо, я и правда сильно уто-
мился. Мало того, как человеку, у которого, возможно, есть свои сыновья,
я вам открою, что связан обещанием, данным отцу.
- Ни слова более, ни слова, - сказал Клуни и указал мне на вересковое
ложе в углу Клети. Несмотря на это, он остался не в духе, косился на ме-
ня неприязненно и всякий раз что-то бормотал себе под нос. И верно,
нельзя не признать, что щепетильность моя и слова, в коих я о ней
объявил, отдавали пресвитерианским душком и не очень-то были кстати в
обществе вольных горских якобитов.
От коньяку, от оленины я что-то отяжелел; и едва улегся на вересковое
ложе, как впал в странное забытье, в котором и пребывал почти все время,
пока мы гостили в Клети. Порою, очнувшись ненадолго, я осознавал, что
происходит; порой различал лишь голоса или храп спящих, наподобие бесс-
вязного лопотания речки; а пледы на стене то опадали, то разрастались
вширь, совсем как тени на потолке от горящего очага. Наверно, я изредка
разговаривал или выкрикивал что-то, потому что, помнится, не раз с изум-
лением слышал, что мне отвечают; не скажу, правда, чтобы меня мучил один
какойнибудь кошмар, а только глубокое отвращение; и место, куда я попал,
и постель, на которой покоился, и пледы на стене, и голоса, и огонь в
очаге, и даже сам я был себе отвратителен.
Призван был прислужник-брадобрей, он же и лекарь, дабы предписать ле-
карство; но так как объяснялся он по-гэльски, до меня из его заключения
не дошло ни слова, а спрашивать перевод я не стал, так скверно мне было.
Я ведь и без того знал, что болен, прочее же меня не трогало.
Пока дела мои были плохи, я слабо различал, что творится вокруг. Знаю
только, что Клуни с Аланом почти все время сражались в карты, и твердо
уверен, что сначала определенно выигрывал Алан; мне запомнилось, как я
сижу в постели, они азартно играют, а на столе поблескивает груда денег,
гиней, наверно, шестьдесят, когда не все сто. Чудно было видеть такое
богатство в гнезде, свитом на крутой скале меж стволами живых деревьев.
И я еще тогда подумал, что Алан ступил на шаткую почву с таким борзым
конем, как тощий зеленый кошелек, в котором нет и пяти фунтов.
Удача, видно, отвернулась от него на второй день.
Незадолго до полудня меня, как всегда, разбудили, чтобы покормить, я,
как всегда, отказался, и мне дали выпить какого-то горького снадобья,
назначенного брадобреем. Сквозь открытую дверь мой угол заливало солнце,
оно слепило и тревожило меня. Клуни сидел за столом и мусолил свою коло-
ду. Алан нагнулся над постелью, так что лицо его оказалось возле самых
моих глаз; моему воспаленному, горячечному взору оно представилось непо-
мерно огромным.
Он попросил, чтобы я ссудил ему денег.
- На что? - спросил я.
- Просто так, в долг.
- Но для чего? - повторил я. - Не понимаю.
- Да что ты, Дэвид, - сказал Алан. - Неужто мне денег в долг пожале-
ешь?
Ох, надо бы пожалеть, будь я в здравом уме! Но я ни о чем другом не
думал, лишь бы прогнать от себя это огромное лицо, - и отдал ему деньги.
На третье утро, когда мы пробыли в Клети двое суток, я пробудился с
чувством невыразимого облегчения, конечно, разбитый и слабый, но вещи
видел уже в естественную величину и в истинном их повседневном обличье.
Больше того, мне и есть захотелось, и с постели я встал без чьей-либо
помощи, а как позавтракали, вышел из Клети и сел на опушке. День выдался
серенький, в воздухе веяла мягкая прохлада, и я пронежился целое утро,
встряхиваясь лишь, когда мимо, с припасами и донесениями, проходили клу-
невы слуги и лазутчики; окрест сейчас было спокойно, и Клуни, можно ска-
зать, царствовал почти в открытую.
Когда я воротился, они с Аланом, отложив карты, допрашивали прислуж-
ника; глава клана обернулся и что-то сказал мне по-гэльски.
- По-гэльски не разумею, сэр, - отозвался я.
После злополучной размолвки из-за карт, что бы я ни сказал, что бы ни
сделал, все вызывало у Клуни досаду.
- Коли так, у имени вашего разумения побольше, чем у вас, - сердито
буркнул он, - потому что это доброе гэльское имечко. Ну, да не в том
суть. Мой лазутчик показывает, что на юг путь свободен, только вопрос,
достанет ли у вас сил идти.
Я видел карты на столе, но золота и след простыл, только гора надпи-
санных бумажек, и все на клуневой стороне. Да и у Алана вид был чудной,
словно он чемто недоволен; и дурное предчувствие овладело мною.
- Не скажу, чтобы я совсем был здоров, - ответил я и посмотрел на
Алана, - а впрочем, у нас есть немного денег, и с ними мы себе изрядно
облегчим путь.
Алан прикусил губу и уставился в землю.
- Дэвид, знай правду, - молвил он наконец. - Деньги я проиграл.
- И мои тоже? - спросил я.
- И твои, - со стоном сказал Алан. - Зачем только ты мне их дал! Я
сам не свой, как дорвусь до карт.
- Ба-ба-ба! - сказал Клуни. - Все это вздор; подурачились, и только.
Само собой, деньги вы получите обратно, хоть вдвое больше, коли не поб-
резгуете. На что б это было похоже, если б я их взял себе! Слыханное ли
дело, чтобы я ставил палки в колеса джентльменам в таком положении, как
ваше! Куда бы это годилось! - уже во весь голос гаркнул Клуни, весь по-
багровел и принялся выкладывать золотые из карманов.
Алан ничего не сказал, только все смотрел в землю.
- Может, на минутку выйдем, сэр? - сказал я.
Клуни ответил: "С удовольствием", - и, точно, сразу пошел за мной, но
лицо у него было хмурое и раздосадованное.
- А теперь, сэр, - сказал я, - раньше всего я должен принести вам
признательность за ваше великодушие.
- Несусветная чушь! - вскричал Клуни. - Великодушие какое-то выду-
мал... Нехорошо получилось, конечно, да что прикажете делать - загнали в
клетушку, точно овцу в хлев, - только и остается, что посидеть за карта-
ми с друзьями, когда в кои-то веки залучишь их к себе! А если они проиг-
рают, то и речи быть не может... - Тут он запнулся.
- Вот именно, - сказал я. - Если они проиграют, вы им отдаете деньги;
а выиграют, так ваши уносят в кармане! Я уж сказал, что склоняюсь пред
вашим великодушием; и все же, сэр, мне до крайности тяжело оказаться в
таком положении.
Наступило короткое молчание; Клуни тщился что-то сказать, но так и не
выговорил ни слова. Только лицо его с каждым мгновением сильней налива-
лось кровью.
- Я человек молодой, - сказал я, - и вот я у вас спрашиваю совета.
Посоветуйте мне как сыну. Мой друг честь по чести проиграл свои деньги,
а до этого, опятьтаки честь по чести, куда больше выиграл у вас. Могу я
взять их назад? Хорошо ли будет так поступить? Ведь как ни поверни, сами
понимаете, гордость моя при том пострадает.
- Да и для меня нелестно получается, мистер Бэлфур, - сказал Клуни. -
По-вашему выходит, я вроде как сети расставляю бедным людям, им в ущерб.
А я не допущу, чтобы мои друзья в моем доме терпели оскорбления - да-да!
- И вдруг вспылил: - Или наносили оскорбления, вот так!
- Видите, сэр, значит, не совсем я напрасно говорил: карты - никчем-
ное занятие для порядочных людей. Впрочем, я жду, что вы мне присоветуе-
те.
Ручаюсь, если Клуни кого и ненавидел сейчас, так это Дэвида Бэлфура.
Он смерил меня воинственным взглядом, и резкое слово готово было сор-
ваться с его уст. Но то ли молодость моя его обезоружила, то ли переси-
лило чувство справедливости... Спору нет, положение было унизительное
для всех, и не в последнюю очередь для Клуни; тем больше ему чести, что
сумел выйти из него достойно.
- Мистер Бэлфур, - сказал он, - больно вы на мой вкус велеречивы да
обходительны, но при всем том в вас живет дух истого джентльмена. Вот
|
BIGLIB
