 |
 |
Катриона
Автор "Роберт Луис Стивенсон"
Размер 526549 Байт
Страница 33 из 41
|
 |
меня не покидало чувство раздвоенности, а впереди было еще много таких
ночей, когда я, словно обезумев, метался по комнате и то плакал, как ре-
бенок, то молился, надеюсь, как христианин.
Но молиться легко, куда труднее что-либо сделать. Когда она была ря-
дом и, особенно, если я допускал малейшую непринужденность в наших отно-
шениях, оказывалось, что я почти не властен над последствиями. Но сидеть
весь день в одной комнате с ней и притворяться, будто я поглощен Гейнек-
циусом, было свыше моих сил. Поэтому я прибег к другому средству и ста-
рался как можно меньше бывать дома; я занимался на стороне и исправно
посещал лекции, часто почти не слушая, - в одной тетрадке я на днях на-
шел запись, прерванную на том месте, где я перестал слушать поучительную
лекцию и принялся кропать какие-то скверные стишки, хотя латинский язык,
на котором они написаны, гораздо лучше, чем я мог ожидать. Но, увы, при
этом я терял не меньше, чем выигрывал. Правда, я реже подвергался иску-
шению, но, как мне кажется, искушение это с каждым днем становилось все
сильней. Ведь Катриона, так часто остававшаяся в одиночестве, все больше
радовалась моему приходу, и вскоре я уже едва мог сопротивляться. Я вы-
нужден был грубо отвергать ее дружеские чувства, и порой это ранило ее
так жестоко, что мне приходилось отбрасывать суровость и стараться заг-
ладить ее ласкою. Так проходила наша жизнь, среди радостей и огорчений,
размолвок и разочарований, которые были для меня, да простится мне такое
кощунство, едва ли не страшнее распятия.
Всему виной была полнейшая неискушенность Катрионы, которая не
столько удивляла меня, сколько вызывала жалость и восторг. Она, по-види-
мому, совсем не задумывалась о нашем положении, не замечала моей внут-
ренней борьбы; она радовалась всякой моей слабости, а когда я вновь бы-
вал вынужден отступить, не всегда скрывала огорчение. Порой я думал про
себя: "Если б она была влюблена по уши и хотела женить меня на себе, она
едва ли стала бы вести себя иначе". И я не уставал удивляться женской
простоте, чувствуя в такие минуты, что я, рожденный женщиной, недостоин
этого.
В этой войне между нами особенное, необычайно важное значение приоб-
рели платья Катрионы. Мои вещи вскоре прибыли из Роттердама, а ее - из
Гелвоэта. Теперь у нее были, можно сказать, два гардероба, и как-то само
собой разумелось (до сих пор не знаю, откуда это пошло), что, когда Кат-
риона была ко мне расположена, она надевала платья, купленные мной, а в
противном случае - свои старые. Таким образом, она как бы наказывала ме-
ня, лишая своей благодарности; и я очень огорчался, но все же у меня
хватало ума делать вид, будто я ничего не замечаю.
Правда, однажды я позволил себе ребяческую - выходку, которая была
еще нелепей ее причуд; вот как это случилось. Я шел с занятий, полный
мыслей о ней, в которых любовь смешивалась с досадой, но мало-помалу до-
сада улеглась; увидев в витрине редкостный цветок из тех, что голландцы
выращивают с таким искусством, я не устоял перед соблазном и купил его в
подарок Катрионе. Не знаю, как называется этот цветок, но он был розово-
го цвета, и я, надеясь, что он ей понравится, принес его, исполненный
самых нежных чувств. Когда я уходил, она была в платье, купленном мной,
но к моему возвращению переоделась, лицо ее стало замкнутым, и тогда я
окинул ее взглядом с головы до ног, стиснул зубы, распахнул окно и выб-
росил цветок во двор, а потом, сдерживая ярость, выбежал вон из комнаты
и хлопнул дверью.
Сбегая с лестницы, я чуть не упал, и это заставило меня опомниться,
так что я сам понял всю глупость своего поведения. Я хотел было выйти на
улицу, но вместо этого пошел во двор, пустынный, как всегда, и там на
голых ветвях дерева увидел свой цветок, который обошелся мне гораздо до-
роже, чем я уплатил за него лавочнику. Я остановился на берегу канала и
стал смотреть на лед. Мимо меня катили на коньках крестьяне, и я им по-
завидовал. Я не находил выхода из положения: мне нельзя было даже вер-
нуться в комнату, которую я только что покинул. Теперь уж не оставалось
сомнений в том, что я выдал свои чувства, и, что еще хуже, позволил себе
неприличную и притом мальчишески грубую выходку по отношению к беспомощ-
ной девушке, которую приютил у себя.
Должно быть, она следила за мной через открытое окно. Мне казалось,
что я простоял во дворе совсем недолго, как вдруг послышался скрип шагов
по мерзлому снегу, и я, недовольный, что мне помешали, резко обернулся и
увидел Катриону, которая шла ко мне. Она снова переоделась вся, вплоть
до чулок со стрелками.
- Разве мы сегодня не пойдем на прогулку? - спросила она.
Я видел ее как в тумане.
- Где ваша брошь? - спросил я.
Она поднесла руку к груди и густо покраснела.
- Ах, я совсем забыла! - сказала она. - Сейчас сбегаю наверх и возьму
ее, а потом мы пойдем погуляем, хорошо?
В ее словах слышалась мольба, и это поколебало мою решимость; я не
знал, что сказать, и совершенно лишился дара речи; поэтому я лишь кивнул
в ответ; а как только она ушла, я залез на дерево, достал цветок и пре-
поднес ей, когда она вернулась.
- Это вам, Катриона, - сказал я.
Она приколола цветок к груди брошью, как мне показалось, с нежностью.
- Он немного пострадал от моего обращения, - сказал я и покраснел.
- Мне он от этого не менее дорог, уверяю вас, - отозвалась она.
В тот день мы почти не разговаривали; она была сдержанна, хотя гово-
рила со мной ласково. Мы долго гуляли, а когда вернулись домой, она пос-
тавила мой цветок в вазочку с водой, и все это время я думал о том, как
непостижимы женщины. То мне казалось чудовищной глупостью, что она не
замечает моей любви, то я решал, что она, конечно, давным-давно все по-
няла, но природный ум и свойственное женщине чувство приличия заставляют
ее скрывать это.
Мы с ней гуляли каждый день. На улице я чувствовал себя уверенней;
моя настороженность ослабевала и, главное, под рукой у меня не было Гей-
некциуса. Благодаря этому наши прогулки приносили мне облегчение и радо-
вали бедную девочку. Когда я в назначенный час приходил домой, она уже
бывала одета и заранее сияла. Она старалась растянуть эти прогулки как
можно дольше и словно бы боялась (как и я сам) возвращаться домой; едва
ли найдется хоть одно поле или берег в окрестностях Лейдена, хоть одна
улица или переулок в городе, где мы с ней не побывали бы. В остальное
время я велел ей не выходить из дома, боясь, как бы она не встретила ко-
го-нибудь из знакомых, что сделало бы наше положение крайне затрудни-
тельным. Из тех же опасений я ни разу не позволил ей пойти в церковь и
не ходил туда сам; вместо этого мы молились дома, как мне кажется, впол-
не искренне, хотя и с различными чувствами. Право, ничто так не трогало
меня, как эта возможность встать рядом с ней на колени, наедине с богом,
словно мы были мужем и женой.
Однажды пошел сильный снег. Я решил, что нам незачем идти на прогулку
в такую погоду, но, придя домой, с удивлением обнаружил, что она уже
одета и ждет меня.
- Все равно я непременно хочу погулять! - воскликнула она. - Дэви,
дома вы никогда не бываете хорошим. А когда мы гуляем, вы лучше всех на
свете. Давайте будем всегда бродить по дорогам, как цыгане.
То была лучшая из всех наших прогулок; валил снег, и она тесно прижи-
малась ко мне: снег оседал на нас и таял, капли блестели на ее румяных
щеках, как слезы, и скатывались прямо в смеющийся рот. Глядя на нее, я
чувствовал себя могучим великаном, мне казалось, что я мог бы подхватить
ее на руки и бегом понести хоть на край света, и мы болтали без умолку
так непринужденно и нежно, что я сам не мог этому поверить.
Когда мы вернулись домой, было уже темно. Она прижала мою руку к сво-
ей груди.
- Благодарю вас за эти чудесные часы! - сказала она с чувством.
Эти слова меня встревожили, и я тотчас насторожился; так что, когда
мы вошли и зажгли свет, она снова увидела суровое и упрямое лицо челове-
ка, прилежно штудировавшего Гейнекциуса. Вполне естественно, что это ее
уязвило более обычного, и мне самому труднее обычного было держать ее на
расстоянии. Даже за ужином я не решился дать себе волю и почти не смот-
рел на нее, а, встав из-за стола, сразу уселся читать своего законника,
но был даже рассеянней прежнего и понимал еще меньше, чем всегда. Сидя
над книгой, я, казалось, слышал, как бьется мое сердце, словно часы с
недельным заводом. И хотя я притворялся, будто усердно читаю, все же,
прикрываясь книгой, я поглядывал на Катриону. Она сидела на полу возле
моего сундука, огонь камина озарял ее, дрожа и мерцая, и вся она порой
темнела, а порой как бы вспыхивала дивными красками. Она то смотрела на
огонь, то переводила взгляд на меня; в эти мгновения я сам казался себе
чудовищем и лихорадочно листал книгу Гейнекциуса, как богомолец, который
ищет в церкви текст из Библии.
Вдруг она громко сказала:
- Ах, почему мой отец все не едет?
И разразилась слезами.
Я вскочил, швырнул Гейнекциуса в огонь, бросился к Катрионе и обнял
ее плечи, дрожавшие от рыданий.
Она резко оттолкнула меня.
- Вы не любите свою подружку, - сказала она. - Если бы вы хоть мне
позволили вас любить, я была бы так счастлива! - И прибавила: - Ах, за
что вы меня так ненавидите!
- Ненавижу вас! - повторил я. - Да разве вы слепы, что не можете ни-
чего прочесть в моем несчастном сердце? Неужели вы думаете, что, сидя
над этой дурацкой книжкой, которую я только что сжег, будь она трижды
проклята, я думал хоть о чем-нибудь, кроме вас? Сколько вечеров я чуть
не плакал, видя, как вы сидите в одиночестве! Но что мне было делать? Вы
здесь под охраной моей чести. Неужели в этом моя вина перед вами? Неуже-
ли вы оттолкнете своего любящего и преданного слугу?
При этих словах она быстрым, едва уловимым движением прильнула ко
мне. Я заставил ее поднять лицо и поцеловал, а она, крепко обнимая меня,
склонила голову ко мне на грудь. Все закружилось у меня перед глазами,
как у пьяного. И тут я услышал ее голос, очень тихий, приглушенный моей
одеждой.
- А вы правда поцеловали ее? - спросила она.
Я до того изумился, что даже вздрогнул.
- Кого? Мисс Грант? - воскликнул я в сильнейшем замешательстве. - Да,
я попросил ее поцеловать меня на прощание, и она согласилась.
- Ну и пусть! - сказала она. - Что ни говорите, вы и меня поцеловали
тоже.
Услышав это непривычное, нежное слово, я понял, как глубоко мы пали;
я поднялся и заставил встать Катриону.
- Нет, это невозможно, - сказал я. - Это никак невозможно! Ах, Кэт-
рин, Кэтрин! - Я замолчал, не в силах произнести ни слова. - Идите
спать, - вымолвил я наконец. - Оставьте меня одного.
Она повиновалась мне, как ребенок, но вдруг остановилась в дверях.
- Спокойной ночи, Дэви! - сказала она.
- Да, да, спокойной ночи, любовь моя! - воскликнул я и в бурном поры-
ве снова схватил ее, едва не задушив в объятиях. Но уже через мгновение
я втолкнул Катриону в ее комнату, резко захлопнул дверь и остался один.
Теперь поздно было жалеть о сделанном; я сказал заветное слово, и она
знала все. Как последний негодяй, я бесчестным путем привязал к себе эту
бедняжку; она была совершенно в моих руках, такая хрупкая, беспомощная,
и от меня зависело сберечь ее или погубить; но какое оружие оставалось у
меня для самообороны; Гейнекциус, испытанный мой защитник, сгорел в ка-
мине, и это было знаменательно. Меня мучило раскаяние, но все же, положа
руку на сердце, я не мог обвинить себя ни в чем. Просто немыслимо было
воспротивиться ее наивной смелости или устоять перед ее слезами. Все,
что я мог бы привести в свое оправдание, только отягчало мою вину, - так
беззащитна она была и столько преимуществ давало мне мое положение.
Что же с нами теперь будет? По-видимому, нам нельзя больше жить под
одной крышей. Но куда же мне деваться? А ей? Коварная судьба привела нас
в эту квартирку, не оставив нам выбора, хотя мы ни в чем не были повин-
ны. Мне вдруг пришла в голову безумная мысль жениться на ней теперь же,
но в следующий же миг я с отвращением ее отбросил. Ведь Катриона - еще
ребенок, она сама не понимает своих чувств; я захватил ее врасплох, в
минуту слабости, но не вправе этим воспользоваться; я обязан не только
сберечь ее доброе имя, но и оставить ей прежнюю свободу.
Я в задумчивости сидел у камина, терзаемый раскаянием, и напрасно ло-
мал себе голову в поисках хоть какого-нибудь выхода. К исходу второго
часа ночи в камине осталось всего три тлеющих угля, наш дом спал, как и
весь город, и вдруг я услышал в соседней комнате тихий плач. Бедняжка,
она думала, что я сплю; она сожалела о своей слабости, быть может, упре-
кала себя в нескромности (о господи!) и пыталась глухой ночью утешиться
слезами. Нежность, ожесточение, любовь, раскаяние и жалость боролись в
моей душе; я решил, что обязан ее утешить.
- Ах, постарайтесь простить меня! - воскликнул я. - Молю вас, поста-
райтесь! Забудем это, постараемся все, все забыть!
Ответа не было, но рыдания смолкли. Я долго еще стоял, стиснув руки;
наконец от ночного холода меня пробрала дрожь, и я словно бы опомнился.
|
