 |
 |
Катриона
Автор "Роберт Луис Стивенсон"
Размер 526549 Байт
Страница 35 из 41
|
 |
со мной, то ли предпочитая помалкивать после моего приглашения, не ска-
зал ей об этом ни слова. И за завтраком оказалось, что мы совершенно не
поняли друг друга. Я ждал, что она наденет старое свое платье; она же,
словно забыв о присутствии отца, нарядилась во все лучшее, что я купил
для нее и что, как она знала (или предполагала), мне особенно нравилось.
Я ждал, что она вслед за мной притворится отчужденной и будет держаться
как можно осторожней и суше; она же была исполнена самых бурных чувств,
глаза ее сияли, она произносила мое имя с проникновенной нежностью, то и
дело вспоминала мои слова или желания, предупредительно, как жена, у ко-
торой нечиста совесть.
Но это длилось недолго. Увидев, что она так пренебрегает собственными
интересами, которые я сам подверг опасности, но теперь пытался оградить,
я подал ей пример и удвоил свою холодность. Чем дальше она заходила, тем
упорней я отступал; чем непринужденней она держалась, тем учтивей и поч-
тительней становился я, так что даже ее отец, не будь он так поглощен
едой, мог бы заметить эту разницу. А потом вдруг она совершенно переме-
нилась, и я с немалым облегчением решил, что она наконец поняла мои на-
меки.
Весь день я был на лекциях, а потом искал себе новое жилье; с раская-
нием думая, что приближается час нашей обычной прогулки, я все-таки ра-
довался, что руки у меня развязаны, потому что девушка снова под надеж-
ной опекой, отец ее доволен или по крайней мере смирился, а сам я могу
честно и открыто добиваться ее любви. За ужином, как всегда, больше всех
говорил Джемс Мор. Надо признать, говорить он умел, хотя ни одному его
слову нельзя было верить. Но вскоре я расскажу о нем подробнее. После
ужина он встал, надел плащ и, глядя (как мне казалось) на меня, сказал,
что ему надо идти по делам. Я принял это как намек, что мне тоже пора
уходить, и встал; но Катриона, которая едва поздоровалась со мной, когда
я пришел, смотрела на меня широко открытыми глазами, словно просила,
чтобы я остался. Я стоял между ними, чувствуя себя как рыба, выброшенная
из воды, и переводил взгляд с одного на другую; оба словно не замечали
меня: она опустила глаза в пол, а он застегивал плащ, и от этого мое за-
мешательство возросло еще больше. Притворное спокойствие Катрионы озна-
чало, что в ней кипит негодование, которое вот-вот вырвется наружу. Без-
различие Джемса встревожило меня еще больше: я был уверен, что надвига-
ется гроза, и, полагая, что главная опасность таится в Джемсе Море, я
повернулся к нему и, так сказать, отдался на его милость.
- Не могу ли я быть вам полезным, мистер Драммонд? - спросил я.
Он подавил зевок, который я опять-таки счел притворным.
- Что ж, мистер Дэвид, - сказал он, - раз уж вы так любезны, что сами
предлагаете, покажите мне дорогу в трактир (он сказал название), я наде-
юсь там найти одного боевого товарища.
Больше говорить было не о чем, и я, взяв шляпу и плащ, приготовился
проводить его.
- А ты, - сказал он дочери, - ложись-ка спать. Я вернусь поздно. Кто
рано ложится и рано встает, тому бог красоту и здоровье дает.
Он нежно поцеловал ее и пропустил меня в дверь первым. Мне показа-
лось, что он это сделал нарочно, чтобы мы с Катрионой не могли ничего
сказать друг другу на прощание; но я заметил, что она не смотрела на ме-
ня, и приписал это ее страху перед Джемсом Мором.
До того трактира было довольно далеко. По пути Джемс без умолку бол-
тал о вещах, которые меня вовсе не интересовали, а у двери рассеянно
простился со мной. Я пошел на свою новую квартиру, где не было даже ка-
мина, чтобы согреться, и остался там наедине со своими мыслями. Они еще
были спокойны - мне в голову не приходило, что Катриона ожесточилась
против меня. Мне казалось, что мы с ней как бы связаны обетом; слишком
близки мы стали друг другу, слишком пылкими словами обменялись, чтобы
нам теперь разлучиться, а тем более из-за простой уловки, к которой по-
неволе пришлось прибегнуть. Больше всего меня печалило, что у меня будет
тесть, который мне совсем не по вкусу, и я думал о том, скоро ли мне
придется поговорить с ним о некоторых щекотливых делах. Во-первых, я
краснел до корней волос, вспоминая о своей крайней молодости, и чуть ли
не готов был отступить; но я знал, что, если дать отцу с дочерью уехать
из Лейдена, не высказав моих чувств к ней, я могу потерять ее навсегда.
И, во-вторых, нельзя было пренебречь нашим весьма необычным положением,
а также тем, что мои утренние объяснения навряд ли удовлетворили Джемса
Мора, В конце концов я решил, что лучше всего повременить, но не слишком
долго, и лег в свою холодную постель со спокойной душой.
На другой день, видя, что Джемс Мор не слишком доволен моей комнатой,
я предложил купить кое-какую мебель; а днем, когда я пришел с носильщи-
ками, которые несли стулья и столы, я снова застал девушку одну. Она уч-
тиво поздоровалась со мной, но сразу же ушла к себе и закрыла дверь. Я
сделал распоряжения, уплатил носильщикам и громким голосом отпустил их,
надеясь, что она сразу же выйдет поговорить со мной. Я подождал немного,
потом постучал в дверь.
- Катриона! - позвал я.
Дверь отворилась мгновенно, прежде чем я успел произнести ее имя:
должно быть, она стояла у порога и прислушивалась. Некоторое время она
молчала, но лицо у нее было такое, что я и описать не берусь; казалось,
ее постигло страшное несчастье.
- Разве мы и сегодня не пойдем гулять? - спросил я, запинаясь.
- Премного вам благодарна, - сказала она. - Теперь, когда приехал мой
отец, эти прогулки мне ни к чему.
- Но, кажется, он ушел и оставил вас одну, - сказал я.
- А мне кажется, это дурно - так говорить со мной, - отвечала она.
- У меня не было дурных намерений, - отвечал я. - Но что вас огорча-
ет, Катриона? Чем я вас обидел, почему вы отворачиваетесь от меня?
- Я вовсе от вас не отворачиваюсь, - сказала она, тщательно подбирая
слова. - Я всегда буду благодарна другу, который делал мне добро. И
всегда останусь ему другом во всем. Но теперь, когда вернулся мой отец
Джемс Мор, многое переменилось, и мне кажется, некоторые слова и поступ-
ки лучше забыть. Но я всегда останусь вам другом, и если бы не все
это... если бы... Но вам ведь это безразлично! И все равно я не хочу,
чтобы вы слишком строго судили меня. Вы правду сказали, я слишком моло-
да, мне бесполезно давать советы, и, надеюсь, вы не забудете, что я еще
ребенок. Только все равно я не хочу потерять вашу дружбу.
Начав говорить, она была бледна как смерть, но, прежде чем она кончи-
ла, лицо ее раскраснелось, и не только ее слова, но и лицо и дрожащие
руки как бы молили о снисходительности. И я впервые понял, как ужасно я
поступил: ведь я поставил бедную девочку в столь тяжкое положение, вос-
пользовавшись ее минутной слабостью, которой она теперь стыдилась.
- Мисс Драммонд, - начал я, но запнулся и снова повторил это обраще-
ние. - Ах, если б вы могли читать в моем сердце! - воскликнул я. - Вы
прочли бы там, что уважение мое к вам ничуть не меньше прежнего. Я бы
даже сказал, что оно стало больше, но это попросту невозможно. Просто мы
совершили ошибку, и вот ее неизбежные плоды, и чем меньше мы станем го-
ворить об этом, тем лучше. Клянусь, я больше никогда ни единым словом не
обмолвлюсь о том, как мы тут жили. Я поклялся бы, что даже не вспомню об
этом, но это воспоминание всегда будет мне дорого. И я вам такой верный
друг, что готов за вас умереть.
- Благодарю вас, - сказала она.
Мы постояли немного молча, и я почувствовал острую жалость к себе,
которую не мог побороть: все мои мечты так безнадежно рухнули, любовь
моя осталась безответной, и опять, как прежде, я один на свете.
- Что ж, - сказал я, - без сомнения, мы всегда будем друзьями. Но в
то же время мы с вами прощаемся... Да, все же мы прощаемся... Я сохраню
дружбу с мисс Драммонд, но навеки прощаюсь с моей Катрионой.
Я взглянул на нее; глаза мои застилал туман, но мне показалось, что
она вдруг стала словно выше ростом и вся засветилась; и тут я, видно,
совсем потерял голову, потому что выкрикнул ее имя и шагнул к ней, прос-
тирая руки.
Она отшатнулась, словно от удара, и вся вспыхнула, а я весь похоло-
дел, терзаемый раскаянием и жалостью. Я не нашел слов, чтобы оправ-
даться, а лишь низко поклонился ей и вышел из дома; душа моя разрывалась
на части.
Дней пять прошло без каких-либо перемен. Я видел ее лишь мельком, за
столом, и то, разумеется, в присутствии Джемса Мора. Если же мы хоть на
миг оставались одни, я считал своим долгом держаться холодно, окружая ее
почтительным вниманием, потому что не мог забыть, как она отшатнулась и
покраснела; эта сцена неотступно стояла у меня перед глазами, и мне было
так жалко девушку, что никакими словами не выразить. И себя мне тоже бы-
ло жалко, это само собой разумеется, - ведь я в несколько секунд, можно
сказать, потерял все, что имел; но, право же, я жалел девушку не меньше,
чем себя, и даже нисколько на нее не сердился, разве только иногда, под
влиянием случайного порыва. Она правду сказала - ведь она еще совсем ре-
бенок, с ней обошлись несправедливо, и если она обманула себя и меня, то
иного нельзя было и ожидать.
К тому же она была теперь очень одинока. Ее отец, когда оставался до-
ма, бывал с ней очень нежен; но его часто занимали всякие дела и развле-
чения, он покидал ее без зазрения совести, не сказав ни слова, и целые
дни проводил в трактирах, едва у него заводились деньги, что бывало до-
вольно часто, хотя я не мог понять, откуда он их берет; в эти несколько
дней он однажды даже не пришел к ужину, и нам с Катрионой пришлось сесть
за стол без него. После ужина я сразу же ушел, сказав, что ей, вероятно,
хочется побыть одной; она подтвердила это, и я, как ни странно, ей пове-
рил. Я совершенно серьезно считал, что ей тягостно меня видеть, так как
я напоминаю о минутной слабости, которая ей теперь неприятна. И вот она
сидела одна в комнате, где нам бывало так весело вдвоем, у камина, свет
которого так часто озарял нас в минуты размолвок и нежных порывов. Она
сидела там одна и уж наверняка укоряла себя за то, что обнаружила свои
чувства, забыв о девичьей скромности, и была отвергнута. А я в это время
тоже был один и, когда чувствовал, что меня разбирает досада, внушал се-
бе, что человек слаб, а женщина непостоянна. Одним словом, свет еще не
видел двух таких дураков, которые по нелепости, не поняв друг друга, бы-
ли бы так несчастны.
А Джемс почти не замечал нас и вообще был занят только своим карма-
ном, своим брюхом и своей хвастливой болтовней. В первый же день он поп-
росил у меня взаймы небольшую сумму; назавтра попросил еще, и тут уж я
ему отказал. Он принял и деньги и отказ с одинаковым добродушием. Право
же, он умел изображать благородство, и это производило впечатление на
его дочь; он все время выставлял себя героем в своих россказнях, чему
вполне соответствовала его внушительная осанка и исполненные достоинства
манеры. Поэтому всякий, кто не имел с ним дела прежде, или же был не
слишком проницателен, или ослеплен, вполне мог обмануться. Но я, который
столкнулся с ним уже в третий раз, видел его насквозь; я понимал, что он
до крайности себялюбив и в то же время необычайно простодушен, и я обра-
щал на напыщенные россказни, в которых то и дело упоминались "родовой
герб", "старый воин", "бедный благородный горец" и "опора своей родины и
своих друзей", не больше внимания, чем на болтовню попугая.
Как ни странно, он, кажется, и сам верил своим словам, по крайней ме-
ре иногда: видно, он был весь настолько фальшив, что не замечал, когда
лжет, а в минуты уныния он, пожалуй, бывал вполне искренним. Порой он
вдруг становился необыкновенно тих, нежен и ласков, цеплялся за руку
Катрионы, как большой ребенок, и просил меня не уходить, если я хоть
немного его люблю; я, разумеется, не питал к нему ни малейшей любви, но
тем сильнее любил его дочь. Он заставлял нас развлекать его разговорами,
что было нелегко при наших с нею отношениях, а потом вновь предавался
жалобным воспоминаниям о родине и друзьях или пел гэльские песни.
- Вот одна из печальных песен моей родной земли, - говорил он. - Вам
может показаться странным, что старый солдат плачет, но это лишь потому,
что вы его лучший друг. Ведь мелодия этой песни у меня в крови, а слова
идут из самого сердца. И когда я вспоминаю красные горы, и бурные пото-
ки, бегущие по склонам, и крики диких птиц, я не стыжусь плакать даже
перед врагами.
Тут он снова принимался петь и переводил мне куплеты со множеством
лицемерных причитаний и с нескрываемым презрением к английскому языку.
- В этой песне говорится, - объяснял он, - что солнце зашло, и битва
кончилась, и храбрые вожди побеждены. Звезды смотрят на них, а они бегут
на чужбину или лежат мертвые на красных склонах гор. Никогда больше не
издать им боевой клич и не омыть ног в быстрой реке. Но если б вы хоть
немного знали наш язык, вы тоже плакали бы, потому что слова этой песни
непередаваемы, и это просто насмешка - пересказывать ее по-английски.
Что ж, на мой взгляд, все это так или иначе было насмешкой; но вместе
с тем сюда примешивалось и некое чувство, за что я, кажется, особенно
его ненавидел. Мне было нестерпимо видеть, как Катриона заботится о ста-
ром негодяе и плачет сама при виде его слез, тогда как я был уверен, что
добрая половина его отчаяния объяснялась вчерашней попойкой в каком-ни-
будь кабачке. Иногда мне хотелось предложить ему взаймы круглую сумму и
распроститься с ним навсегда; но это значило бы никогда не видеть и Кат-
риону, а на такое я не мог решиться; и, кроме того, совесть не позволяла
|
