 |
 |
Белый Ягуар 1-3
Автор "Аркадий Фидлер"
Размер 1227062 Байт
Страница 33 из 98
|
 |
оценил верно основной ее смысл: это была не просто месть двух десятков
униженных и оскорбленных индейцев и негров - это была заслуженная кара,
справедливое возмездие угнетенных.
Я ОТКРЫВАЮ ЧЕЛОВЕКА
После свершения этого тягостного акта мы переправили своих раненых из
лагеря на борт шхуны и пустились в путь вдоль острова. Ветер дул с севера,
и, плывя поначалу на восток, мы имели его с левого борта, а потом - прямо
по носу. Шхуна была маневренной и хорошо слушалась руля. Удачная парусная
оснастка позволяла, перекладывая галсы, неплохо идти и под ветер. Все три
лодки мы укрепили за кормой.
Еще задолго до вечера нас приветствовали ставшие родными окрестности,
и вскоре мы бросили якорь в четверти мили от берега прямо против холма. В
пещере все оказалось в полном порядке. Индианки, обрадованные нашим
возвращением, тут же приготовили пищу, а раненых перевязали.
Всех способных двигаться я собрал на краткий совет, чтобы обсудить,
когда нам лучше покинуть остров.
- Как можно скорее! - заявил Манаури. - Лучше всего завтра утром!
- Хорошо, завтра утром! До захода солнца остается три часа, и работы
у нас хоть отбавляй.
Прежде всего надо было собрать с поля кукурузу. Правда, на шхуне
обнаружились большие запасы провизии, но жаль было бросать созревшую
кукурузу, которую мы столько недель лелеяли и холили, оберегая как зеницу
ока.
Все дружно принялись за уборку урожая, и вскоре около двух десятков
корзин наполнились золотистым зерном.
Еще забота: у нас было теперь четыре шлюпки - флотилия, пожалуй,
великоватая. Что делать с самой большой лодкой, которая своей тяжестью
наверняка лишь снижала бы маневренность шхуны? Порешили оставить ее на
острове, а чтобы защитить от непогоды - затащить в пещеру и заложить там
камнями.
Незадолго до захода солнца общими усилиями мы переволокли лодку в
пещеру. Когда, трудясь в поте лица, мы наконец справились и с этим делом,
дневной свет еще не померк. И тут меня осенила мысль оставить о себе на
острове память и вырезать ножом на борту лодки свое имя.
На носу лодки я выдолбил слова: John Bober - и тут же заколебался:
почему John, а не Ян? Однако сделанного было уже не поправить, и потому я
добавил еще одно слово: Polonus. А под ним год: 1726.
За ужином Манаури с торжественным видом попросил минуту внимания.
Обращаясь к неграм, он выразил сомнение, сумеют ли они сами, без помощи,
устроиться на Большой земле и не попадут ли вновь в руки к испанцам. В
связи с этим он предложил им не только гостеприимство и приют в индейском
селении, но и принятие их в племя араваков на равных правах со всеми его
членами. Негры встретили эти слова с глубокой благодарностью. Потом
Манаури обратился ко мне и заверил, что племя окажет мне всяческое
содействие, чтобы помочь благополучно добраться до островов, расположенных
неподалеку от устья реки Ориноко и заселенных англичанами. Затем он
добавил:
- Но если сказать по совести, то нам хочется, чтобы ты оставался у
нас гостем как можно дольше, и даже на вею жизнь! В дружбе, уважении и еде
ты, Ян, не будешь знать у нас недостатка!
Я от всего сердца поблагодарил его за добрые слова и искреннее
приглашение.
В последний день пребывания на острове мы пробудились задолго до
рассвета и принялись перевозить на шхуну имущество и раненых. Имевшееся у
нас огнестрельное оружие я решил подарить индейцам после прибытия в их
селение и с особым вниманием следил, чтобы его ненароком не повредили. У
нас было около тридцати мушкетов и ружей с большим запасом пороха и пуль -
мощь, разумное использование которой могло гарантировать свободу и само
существование араваков на много-много лет вперед. Арнаку и Вагуре, лучше
других понимавшим значение этого оружия, я доверил его сохранность.
Якоря мы подняли лишь около полудня, когда посвежел ветер, и курс
взяли прямо на восток, стремясь подольше не приближаться к материку, с тем
чтобы не попасть во встречное течение. Всего нас на шхуне было тридцать
человек: нападение испанцев стоило жизни одиннадцати несчастным, в том
числе одной женщине и трем детям. Дорого-доставался нам путь к свободе!
Стоя на палубе, опершись о борт, Арнак, Вагура и я провожали взглядом
удаляющийся остров, остров Робинзона, как я его когда-то назвал. Мы
прожили на нем более четырехсот дней, тяжких и напряженных, дней упорной
борьбы с болезнями, с дикими животными и с людьми, дней почти непрерывного
изнурительного труда и лишений, а порой и отчаяния.
Прощаясь с пальмами, тающими в голубой дали, глядя на исчезающий за
горизонтом холм, с которого я столько раз тщетно искал взглядом спасения в
пустынном море, я не слал проклятий острову, узником которого столь долго
был. На необитаемом острове, как ни странно, я открыл бесценный клад - я
открыл человека в себе самом и в своем ближнем.
Именно здесь с незрячих глаз моих спала пелена предубеждений к людям
иной расы, здесь сердце мое изведало тепло подлинной человеческой дружбы.
Нет, я не поминал лихом безлюдного острова!
Кто-то сзади подошел к нам и остановился рядом со мной. Ласана. Одной
рукой она прижимала к себе ребенка, а другой, как и мы, оперлась о борт. С
минуту она смотрела в сторону острова, потом перевела взгляд на меня. Мне
показалось, что ее огромные агатовые зрачки излучали тепло.
Я положил свою ладонь на ее руку. Индианка не отстранилась.
Аркадий Фидлер
БЕЛЫЙ ЯГУАР - ВОЖДЬ АРАВАКОВ
Авторизованный перевод с польского
Вл. Киселева
ОРИНОКО
ГОРА ГРИФОВ
В течение двух суток после того, как мы покинули остров, корабль наш
держал курс строго на восток. Океан был пуст - нигде ни одного корабля, и
это немало нас радовало. Ветер дул с северо-востока, и, хотя парусами
управляли руки неопытные, а встречные морские течения затрудняли плавание,
шхуна легко скользила по волнам и заметно продвигалась вперед.
Все два дня мы не теряли из виду материка, простиравшегося на юге
волнистой линией; побережье этой части Южной Америки, а говоря точнее -
Венесуэлы, было гористым.
Вождь Манаури и его воины старались рассмотреть на далекой земле
знакомую вершину, у подножия которой, как они уверяли, лежали их селения.
Вершина эта именовалась горой Грифов.
- Разве можно узнать ее на таком расстоянии? - выразил я сомнение. -
От Большой земли нас отделяет много миль. Все горы там кажутся
одинаковыми.
- Мы узнаем, Ян, нашу гору, мы сразу узнаем! - ответил Манаури
по-аравакски, а мои юные друзья, Арнак и Вагура, как обычно, перевели мне
слова вождя на английский.
- Не подойти ли нам ближе к берегу? - предложил я.
- Не надо! Ближе могут быть подводные скалы. Вершину Грифов мы узнаем
и отсюда.
Надо ли говорить, с каким усердием высматривали мы эту вершину -
предвестницу лучших дней, рассчитывая, что там, в селениях араваков,
придет конец нашим бедам. Там мои друзья-индейцы окажутся среди своих, а
шестеро негров найдут у дружественного племени защиту и гостеприимство. А
я? Я уповал на то, что, оказавшись на Южноамериканском материке, смогу
легко с помощью индейцев добраться до английских островов Карибского моря.
Я надеялся, что индейцы не обманут моих надежд и помогут мне охотно, от
чистого сердца; тяжкие испытания последней недели связали нас верной, до
гробовой доски, дружбой.
Солнце клонилось к западу, когда на шхуне поднялся вдруг радостный
переполох. Все бросились на нос корабля и оттуда всматривались вперед,
указывая руками куда-то вдаль. В синей дымке далеко впереди на берегу
вырисовывались очертания горной вершины причудливой формы. Крутой склон с
одной стороны и пологий - с противоположной делали ее похожей на огромный,
устремленный ввысь клюв какой-то хищной птицы.
- Гора Грифов! - раздавались возбужденные голоса.
Ко мне, стоявшему на руле, подошел вождь Манаури, а вслед за ним
толпой и все остальные: Арнак, Вагура, Ласана, индейцы, негры. Лица их
выражали столько радости, столько счастья, что и мне невольно передалось
всеобщее возбуждение.
- Правь к ней! - только и смог вымолвить Манаури. - Ян! -
торжественным тоном произнес он. - Ты наш брат, и мы любим тебя! Тебе мы
обязаны своим спасением на острове. Твой разум и твои ружья победили наших
преследователей-испанцев. Дружба твоя вернула нас к жизни. Ты, великий
воин своего народа, не можешь пока вернуться к своим, и мы просим тебя от
чистого сердца: останься у нас! Останься навсегда!
Среди всеобщего радостного оживления все присутствующие встретили его
слова горячим одобрением.
- Сердечно благодарю вас за даруемое мне гостеприимство, но, к
сожалению, я не могу им воспользоваться, - ответил я твердо. - Я пробуду у
вас не дольше, чем потребуется для подготовки моего отъезда на английские
острова. Могу ли я рассчитывать па вашу помощь, Манаури?
- Ты - наш брат! - ответил вождь. - Мы сделаем все, о чем ты
попросишь...
Вершину Грифов мы увидели, когда до нее оставалось еще немало миль, и
лишь после многих часов плавания приблизились наконец к ее подножию. К
этому времени солнце уже заходило и близился вечер. До ближайшего селения
араваков, лежавшего на берегу лагуны в устье реки по той стороне горы,
оставалось плыть еще добрых два часа при попутном ветре и хорошей
видимости, а тут, как назло, и ветер под вечер стих, и стали быстро
сгущаться сумерки. Не оставалось иного выхода, как подплыть поближе к горе
и бросить вблизи от берега на ночь якорь. Индейцы знали здесь каждую пядь
морского дна, но предпочитали дождаться рассвета я лишь при свете дня
ввести шхуну в залив.
Совсем стемнело, и лишь звезды светили нам, когда мы покончили
наконец со всеми делами и встали на якорь. Никто, кроме детей, и не
подумал отправляться на отдых - предстоящий день будоражил всех одинаково:
и негров, и индейцев, и меня.
Еще до наступления темноты индейцы надеялись обнаружить в море или на
берегу хоть какие-нибудь признаки человеческой жизни - хотя бы лодки
рыбаков, вышедших на ловлю, - но зрение они напрягали напрасно.
- Это непонятно, - поделился со мной недоуменном Манаури. - Я хорошо
помню, как было прежде, - под вечер рыбаки всегда выходили в море.
- Вероятнее всего, они выходили и сегодня, - высказал я
предположение.
- Мы их не видим.
- Просто они, наверно, заметили нас раньше, чем мы их, и, опасаясь
чужих людей на шхуне, укрыли свои лодки в бухте.
- Может ли так быть? - задумался вождь.
И тут я вдруг заметил, что в волнении говорю с Манаури по-аравакски.
Наверно, я безбожно коверкал слова, по, как бы там ни было, говорил и
совсем неплохо понимал все, что говорит Манаури. Как же так, я,
англичанин, точнее говоря, вирджинский англичанин польского происхождения,
- и вдруг по-аравакски! Как это? Откуда? Ни разу до этой минуты мне не
приходило в голову, что я знаю аравакский язык. Впрочем, никакого
колдовства тут, вероятно, не было, и все объяснялось очень просто: живя
вместе с Арнаком и Вагурой на необитаемом острове более года, я постоянно
изъяснялся с ними на английском языке, которым достаточно хорошо владели
оба юноши. Но между собой молодые индейцы говорили исключительно на своем
родном языке, притом ничуть не смущаясь моим присутствием. Бессознательно
я улавливал чужую речь, и притом так успешно, что постепенно, не отдавая
себе даже в этом отчета, стал понимать отдельные слова, а потом и целые
фразы. Я мало придавал всему этому значения и потому знания обретал
незаметно, исподволь, как бы скрытым путем, но вот, когда возникла
потребность, знания эти пробились наружу и полностью проявились. В
обстановке всеобщего возбуждения никто этого не заметил, кроме меня
|
