 |
 |
Белый вождь
Автор "Томас Майн Рид"
Размер 636681 Байт
Страница 51 из 57
|
 |
подземелье. Оконце находилось высоко, но, став на скамью, можно
было посмотреть, куда оно выходит. Карлос, однако, не проявил
любопытства и по-прежнему лежал неподвижно. Он видел, что стены
его темницы не каменные, они сложены из необожженного кирпича и
при этом не толстые - это видно по амбразуре. Такие стены не
слишком прочны. Решительный человек, будь у него острый
инструмент и время, без особого труда мог бы пробить стену и
выбраться отсюда. Так размышлял Карлос. Но он подумал и о том,
что у него нет ни острого инструмента, ни времени. Через
несколько часов, а может быть, и через несколько минут его,
конечно, поведут из этой тюрьмы на эшафот.
Смерть его не страшила, не страшила даже пытка - он ждал,
что ему уготовано именно это. Для него была пыткой мысль о
вечной разлуке с матерью и сестрой, с гордой, благородной
девушкой, которую он любил; его терзала мысль, что никогда
больше он их не увидит.
Неужели никак нельзя дать им знать о себе? Неужели нет у
него друга, который передал бы им его последнее слово, его
предсмертную мысль? Нет, никого!
Временами косой луч, прорезавший камеру, пропадал, и в
камере становилось темно - что-то снаружи заслоняло амбразуру.
То было лицо какого-нибудь любопытного зеваки, забравшегося на
плечи приятелей, чтобы взглянуть на узника.
Амбразура была над головами толпы. С площади доносились
грубая брань и оскорбления, и притом обращенные не к одному
Карлосу, но и к тем, кто был ему дорог, - к его матери и
сестре. Он прислушивался с горечью и с тревогой. Почему о них
так много говорят? Слов он не мог разобрать, но в гуле голосов
снова и снова различал имена матери и сестры.
Так он пролежал на скамье около часа. Потом дверь
отворилась, и в камеру вошли Вискарра и Робладо. Их сопровождал
Гомес.
Узник подумал, что час его настал. Теперь его поведут на
казнь. Но он ошибся. Сейчас у них была другая цель. Они пришли
насладиться его душевной мукой.
Офицеры недолго задержались в камере.
- Ну, приятель, - начал Робладо, - мы обещали устроить
тебе сегодня представление. Слово мы держать умеем. Так вот,
все готово, представление скоро начнется. Взбирайся на скамью и
посмотри в окошко. Площадь хорошо видна отсюда - не беспокойся,
бинокль тебе не понадобится. Вставай! Не теряй времени! Увидишь
кое-что занятное.
Робладо разразился хриплым смехом, ему вторили комендант и
Гомес. Не дожидаясь ответа, все трое вышли из камеры и
приказали караульному снова запереть дверь.
Их приход и слова Робладо озадачили Карлоса. Что все это
значит? Представление, и при этом он - зритель? Какое еще может
быть представление, если не его казнь? Что же это значит?
Некоторое время он пытался понять, о чем же это говорил
Робладо, и наконец ему показалось, что он нашел ключ.
- Ага! - пробормотал он. - Дон Хуан... Вот оно что! Мой
бедный друг! Они и его приговорили к смерти, и он должен
умереть раньше меня. Они хотят, чтобы я видел его казнь.
Изверги! Нет, не доставлю им такого удовольствия - не буду
смотреть! Останусь здесь.
И он снова опустился на скамью, решив, что не встанет с
места. Порой он шептал:
- Бедный дон Хуан! Верный друг... Друг до гроба. Да, до
гроба. Ведь он за меня умирает, за меня... Дорогой друг,
дорогой!..
Размышления узника внезапно прервались. Чье-то лицо
заслонило амбразуру, и грубый голос крикнул:
- Эй ты Карлос, бизоний палач! Погляди-ка сюда! Черт
побери, зрелище того стоит! Гляди на свою мамашу, на колдунью!
Вот она красуется! Ха-ха!
Если бы его ужалила ядовитая змея, ударил враг, Карлос не
вскочил бы так стремительно. Он забыл о том, что руки и ноги у
него связаны, и упал на пол; с трудом поднялся он на колени.
Теперь он был осторожнее; хоть и не сразу, но ему удалось
встать на ноги. Он взобрался на скамью и, прильнув лицом к
амбразуре, выглянул наружу.
Кровь застыла у него в жилах и крупные капли пота
выступили на лбу, когда он увидел, что происходит на площади.
Душа его исполнилась ужасом, и ему показалось, что чья-то рука
сжала его сердце и давит железными пальцами.
Глава LXIV
Середина площади опустела - ее оцепили солдаты. Толпы
людей, прижатые к стенам домов, стояли по сторонам, запрудили
балконы и асотеи. Ближе с середине площади расположились
офицеры, алькальд, должностные лица и местная знать. Почти все
они были в мундирах, и при других обстоятельствах именно они
привлекли бы к себе взоры толпы. Но сейчас куда больший интерес
вызывала другая группа, и на нее-то с напряженным вниманием
были обращены все взгляды.
Она занимала угол площади напротив тюрьмы, как раз
напротив оконца, в которое смотрел Карлос. На этой группе сразу
же остановился его взгляд. Больше ничего он уже не видел - ни
толпы, ни сдерживающих ее солдат, ни важного начальства и
разряженной знати, - он видел лишь тех, что стояли напротив его
окна. Он не мог отвести от них глаз.
ли раньше. Надо полагать, прежде всего он отправится в погоню
попонами из черной саржи, свисающими до самых ног. На каждом
осле волосяной недоуздок; конец его держит темнокожий погонщик
в причудливой одежде из той же самой черной материи. За спиной
каждого еще один погонщик, так же странно одетый, с плетью из
бизоньей кожи. Подле каждого осла стоит еще и один из отцов
иезуитов, держа в руках неотъемлемые принадлежности своего
ремесла - молитвенник, четки и распятие. Вид у них деловитый:
они находятся при исполнении служебных обязанностей. Но каких?
Слушайте же!
Ослы оседланы. На каждом из них живое существо - человек.
Всадники сидят не свободно, нет - они связаны. Ноги их стянуты
веревками, обмотанными вокруг щиколоток, а чтобы спина
оставалась согнутой, руки привязаны к деревяному ярму, надетому
на шею осла. Головы их опущены, и лица обращены к стене, -
толпа их пока еще не видит.
Они обнажены. Достаточно одного взгляда, чтобы понять
- это женщины. Последние сомнения рассеются при виде их
длинных рапущенных волос; седые у одной, золотистые у другой,
они закрывают щеки пленниц и свисают на шеи ослов. Но одну из
них нетрудно узнать и без этого. Она сложена, как Венера. Даже
взгляд скульптора признал бы ее беупречной. На другую наложили
печать годы. Она сморщена, костлява, худа, и на нее неприятно
смотреть.
О Боже! Что за зрелище для Карлоса, охотника на бизонов!
Эти всадницы поневоле - его мать и сестра! Он узнал их
мгновенно, с первого взгляда.
Если бы сердце его пронзила стрела, боль не была бы
острее. С уст его сорвался сдавленный стон - единственный звук,
который выдал его страдания. Потом он умолк. Лишь судорожное,
отрывистое дыхание говорило о том, что он жив. Он не упал, не
лишился чувств. Он не отступил от окна. Точно изваяние, стоял
он, как стал с самого начала, прижавшись грудью к стене, чтобы
тверже держаться на ногах. Глаза его, застывшие, неподвижные,
прикованы к несчастным женщинам.
На середине площади Робладо и Вискарра - наконец они
торжествуют! Они увидели его в амбразуре. Он их не видел: в эти
минуты он забыл об их существовании.
На церковной башне ударил колокол и смолк. Это был сигнал,
возвестивший начало гнусной церемонии.
Погонщики отвели ослов от стены и остановились друг за
другом, боком к площади. Теперь лица женщин были частично
обращены к толпе, но их почти закрывали распущенные волосы.
Приблизились иезуиты. Каждый избрал себе жертву. Они
пробормотали над пленницами какие-то непонятные слова, помахали
перед их лицами распятием и, отойдя на шаг, шепнули что-то
негодяям, стоявшим сзади.
Те с готовностью отозвались на сигнал. Взявшись поудобнее
за рукоятку, каждый полоснул плетью по обнаженной спине
женщины.
Плети опускались неторопливо и размеренно, ударам велся
счет. Каждый удар оставлял свой рубец на коже. На молодой
женщине они были заметнее; не то чтобы их наносили с большей
силой, но алые полосы отчетливее выделялись на белой, мягкой и
нежной коже.
Как ни странно, женщины не кричали. Девушка вся сжалась и
тихонько всхлипывала, но ни один стон не сорвался с ее губ. А
старуха даже не шелохнулась, ничто не выдало ее мук.
Когда каждая получила по десять ударов, с середины площади
раздался голос:
- С девушки хватит!
Толпа подхватила возглас, и тот, на обязанности которого
было наносить удары младшей жертве, свернул свою плеть и
отступил. Второй продолжал свое дело до тех пор, пока не
отсчитали двадцать пять ударов.
Потом грянул оркестр. Ослов провели по краю площади и
остановили на следующем углу.
Музыка смолкла. Святые отцы снова забормотали и замахали
расптием. Настал черед палачей, но на этот раз только один из
них выполнял свою роль. Толпа потребовала, чтобы девушку
избавили от плетей, однако она все еще сидела на осле в той же
унизительной, позорной позе.
Старухе отсчитали еще двадцать пять ударов. Снова заиграла
музыка, и процессия направилась к третьему углу площади.
Ужасная пытка возобновилась. Потом двинулись к четвертому,
последнему углу площади. Здесь казнь завершилась: старуха
получила сто ударов - все положенное число.
Церемония окончена. Толпа окружила несчастных. Их стражи
ушли, и они предоставлены самим себе.
Но на лицах людей нет сострадания, одно лишь любопытство.
То, что произошло у них перед глазами, почти не вызвало
сочувствия в сердцах этого сброда. Фанатизм сильнее жалости.
Кто станет заботиться о колдунье и еретичке!
И все же нашлись такие, что позаботились о них. Нашлись
руки, которые развязали веревки, растерли мученицам лбы,
накинули на плечи шали, смочили водой губы этих безмолвных
жертв - безмолвных потому, что обе они были без сознания.
Здесь оказалась и простая повозка. Как она сюда попала,
никто не знал и никто не интересовался этим. Надвигались
сумерки, и люди, удовлетворив любопытство и к тому же
проголодавшись, стали расходиться по домам. Дюжий возница и два
темнокожих индейца, которыми распоряжалась какая-то молодая
девушка, уложили несчастных в повозку; потом возница взобрался
на свое место, и повозка тронулась. Девушка и помогавшие ей
индейцы пошли сзади.
Они миновали предместье и по окольной дороге, пересекавшей
заросли, подъехали к уединенному ранчо, тому самому, куда
однажды уже привозили Роситу. Ее и на этот раз увезла Хосефа.
Страдалиц внесли в дом. Вскоре заметили, что одна больше
уже не страдает. Дочь привели в сознание, и она увидела, что ее
мать мертва.
Старухе растирали виски, смачивали губы, терли руки - все
было напрасно. Мать не услышала отчаянного крика дочери. Смерть
унесла ее в иной мир.
Глава LXV
|
