 |
 |
Дорога ветров
Автор "Иван Ефремов"
Размер 915436 Байт
Страница 44 из 76
|
 |
дальнейших исследований Нэмэгэту, стали заниматься теодолитной
съемкой местонахождения. В бурные ночи я переселялся спать в
кузов отдельно стоявшей от лагеря машины и подолгу лежал,
размышляя и прислушиваясь то к поразительной тишине
безветренных порывов, то к приближавшемуся далекому рокоту
ветра, который, налетая, сотрясал машину. В редкие спокойные
вечера изумительные закаты оживляли унылую монотонность пыльных
дней и беззвездных ночей. Закаты были сиянием алого пламени над
срезом черного плато, окутанного покровом беспросветных туч.
Скалы Нэмэгэту принимали цвет густейшего ультрамарина, обрывы и
склоны ущелий -- терракоты, а слева над синими горами
протягивался меч красной бронзы, нависавший над огненно-светлой
полосой зари.
Иногда случались закаты и более фантастичные. Параллельные
гряды туч принимали пурпурно-фиолетовый оттенок, просветы между
ними наполнялись алым огнем, который по мере приближения к
горизонту становился все более золотым. На этом фоне угрюмо
чернел край плато бэля с красными отблесками пожарища и
трепетал совершенно багряный наш флаг.
Изредка наступали бурные и пасмурные дни, в которые мы
отдыхали от жгучего и слепящего солнца Гоби. Несмотря на ветер,
даль была чиста и ясна. Синяя дымка прилипала к горам,
скрадывая угрюмую резкость их очертаний, словно на
темно-фиолетовый хребет было наброшено прозрачное покрывало
синего газа.
Мы с Новожиловым использовали ранние утренние часы для
наших съемочных работ. Обычно между пятью и десятью часами утра
погода была тихой и безветренной. До этого бушевал
предрассветный шторм, а после начинался обычный дневной горячий
ветер, и накалявшаяся земля тонула в мареве движущихся
воздушных потоков. Далеко внизу, по дну котловины, двигались
един за другим грозные смерчи. Действительно, котловина
Нэмэгэту была "Домом Смерчей", как называлась она у стариков
гобийцев. Если выдавался полностью тихий день, то мы с
Новожиловым с утра до ночи не покидали вершин холмов, гребней,
хребтиков и плоскогорий, торопясь использовать случай, когда
инструмент не дрожал от порывов злобного ветра и далекие
сигналы не плясали в поле зрения трубы, приводя в отчаяние
привыкших к точности геологов.
Здесь, высоко над жаркими ущельями, посреди бесконечных
полей черного щебня, наедине с горами, обрамлявшими котловину,
было одиноко и торжественно. Маленьким призрачным голубым
холмиком, перевернутым в трубе теодолита, казалась отсюда гора
Ноян-Богдо величественный потухший вулкан. Неожиданно мы
разглядели в трубу теодолита большой боковой кратер на серой
пирамиде горы Хугшо. И как отрадно было увидеть в теодолит
далеко-далеко на дне котловины одну-две юрты перекочевавших
сюда аратов. Давно уже единственной нашей связью с живыми
людьми -- обитателями Гоби -- оставались только периодические
поездки Преснякова или Эглона в какие-нибудь юрты для закупки
баранов -- основного питания нашей экспедиции.
Много потерпели мы с Новожиловым от необычно крутых
обрывов Нэмэгэтинских ущелий, когда приходилось пробираться
напрямик по линии прицела инструмента. Особенно опасны были
колодцы, часто встречающиеся в истоках промоин. Это
малозаметные сверху ямы в песчаниках, обрывающиеся в колодцы с
совершен по отвесными стенками, иногда даже расширявшимися вниз
глубиной по пятнадцать -- двадцать метров. Нижняя по склону (и
течению русла) стенка такого колодца прорезана узкой щелевидной
промоиной, постепенно переходя щей в склоны ущельица. Такие
колодцы были естественными ловушками. На дне одного из них мы
нашли кости лошади, когда-то провалившейся сюда.
Больших усилий стоило нам разыскивать чересчур далекие
сигналы. Настоящую радость открытия переживал тот, кому
удавалось увидеть в голубоватом стекле трубы теодолита
крохотный черный треугольник -- обо -- или шест в волос
толщиной. Мы спешили изо всех сил и. несмотря на бури,
выполнили задачу в срок. Теперь все находки имели свое точное
место на плане, и процессы образования этого огромного
местонахождения отражались в точных цифрах съемки.
Раскопки на Р-5, Р-4, "Кругозоре" и других местах
подходили к концу -- огромные ящики-монолиты по тонне и больше
весом давно уже сохли под знойным гобийским ветром. Надо было
спускать их вниз с отвесных круч в сухие русла, по которым
только и могли подойти машины. Здесь пригодилась моя давнишняя
морская практика. Простое приспособление из двух вбитых рядом
ломов и скользящей через них восьмеркой петли проволочного
троса позволяло одному человеку с волшебной легкостью спускать
вниз громадную тяжесть. Рабочие. вначале скептически отнесшиеся
к "выдумке" начальника, быстро освоились с этим приемом.
Пришлось оставить наверху только монолиты на Р-5 и на
"Кругозоре" Здесь большая высота спуска не позволяла
ограничиться двумя связанными вместе буксирными тросами
автомашин. Рождественский должен был привезти из Улан-Батора
длинный трос, и тогда монолиты могли быть спущены прямо в
машину. Странное впечатление производили эти большие ящики из
чистых досок, испачканные белоснежным гипсом и стоящие на
недоступных кручах среди безжизненного лабиринта ущелий
Нэмэгэту.
Долгое пребывание в душных ущельях, тревожные, бурные и
пыльные дни и ночи, однообразная и тяжелая работа начали
утомлять людей. Все не могли дождаться счастливого времени
раскопок в открытых местах котловины Нэмэгэту.
Каждый переживал утомление по-разному. Эглон ворчал на то,
что ему осточертело копать этих бесконечных громадных и
зубастых гадов, и мечтал, чтобы выкопать хоть какого-нибудь
настоящего зверя -- маленькое изящное млекопитающее. Оттого наш
Ян Мартынович рвался вниз. в котловину, к красной гряде.
Лукьянова тосковала по товарищу-женщине, с которой она могла бы
поделиться своими женскими мыслями и чувствами. Как ни бережно
все мы относились к нашей "одной-единственной", как ее называл
Эглон, все же Мария Федоровна под конец объявила, что ей
надоели "мужики" "Все мужики, одни мужики, только мужики!"
Лукьянова отыскала себе где-то в оврагах "секретную
комнату -- дворец принцессы". Никто не знал, где находится это
таинственное помещение, куда она скрывалась. чтобы побыть
одной, без надоевших мужчин. Мы с Новожиловым выследили ее
однажды в подзорную трубу теодолита и узнали, что тайный
"дворец" находится в ущельях Северного обрыва. Так и пометили
его со знаком вопроса на плане Нэмэгэту.
Новожилов худел и мрачнел, потому что плохо спал, опасаясь
злобных пауков. Донимали его душные, безветренные ночи перед
бурями, когда появлялось множество фаланг. Такой же страх перед
фалангами испытывали и некоторые рабочие, особенно могучий
иркутянин Петр Афанасьевич.
Что касается меня самого, то я в своем отвращении к этой
мерзости был нисколько не храбрее Новожилова. Долг начальника
повелевал сохранять бесстрашие (увы показное!)
Привлеченные запахом постоянно готовившейся пиши. в лагерь
начали понемногу сходиться наиболее отважные обитатели пустыни
ушастые гобийские ежи. Первый же еж был схвачен и посажен в
просторный ящик, где мирно пофыркивал над кусочком сахара.
Когда Новожилов и Лукьянова, вооружившись рукавицами и
пинцетом, вытащили из его иголок двух непомерно раздувшихся
клещей, Тишка, как он был назван Новожиловым, и вовсе перестал
бояться людей. Компания ежей увеличивалась -- приходили новые и
водворялись в тот же ящик. Дошло до пяти штук, но пятого,
остромордого и черного. пришлось выгнать за злость. Гневно
фыркая, он с позором отправился обратно в пустыню. У других
были очень симпатичные, но разные мордочки: удлиненные,
островатые или покороче и потупее, с более светлой или темной
шерсткой. Приятны их длинные ушки, на концах листиковидно
расширенные. Ежи доставили немало приятных минут в нашей
пустынной жизни. Мы собирались по нескольку человек над ящиком
и не дыша наблюдали, как они уморительно зевают, потягиваются,
почесываются, валяются в жару на боку, широко разбросав лапки.
Немало переполоху наделал так называемый "поцелуй грифа".
Александров в один из своих рейсов за баранами подстрелил на
трупе издохшего от перелома ноги дикого осла-кулана громадного
белоголового сипа. С трудом он привез свою добычу в лагерь, где
сип, привязанный за ногу, сидел в очень унылой позе, как видно,
страдая от ран. Он свесил почти до земли голую голову с сильно
загнутым клювом и высоко поднял углы крыльев. Непреклонная
птица с удивительными ясными глазами спокойно и пристально
глядела на людей. Постепенно гриф ожил и стал делать попытки
бросаться на проходивших мимо него людей. Еле увернулся от
нападения рабочий Климов, затем Корнилов, наконец, вышла из
палатки ничего не подозревавшая Лукьянова. Не успела она
опомниться, как сип высоко подпрыгнул в воздух, клюнул ее в
щеку и свалил с ног ударом крыльев. По-видимому, сип метил в
глаз, но веревка не дала ему достать до цели. На вопль Марии
Федоровны сбежалось чуть не все население лагеря. Я
распорядился пристрелить птицу -- отпустить ее, тяжелораненую,
значило бы обречь на медленную и мучительную смерть. Однако
убить сипа оказалось вовсе не так легко. Даже с простреленной
головой гигантская птица продолжала жить, и окончательно добить
ее удалось, только отрубив ей голову. У Лукьяновой кровь лилась
из щеки ручьем -- "поцелуй грифа" оказался довольно крепким.
Больше всего пугало нас, что гриф за несколько часов до того
лакомился падалью и на клюве у него мог оказаться трупный яд.
Мы промыли щеку Лукьяновой всеми имевшимися у нас видами
антисептики. Рана благополучно зажила, научив всех нас
осторожности в обращении с громадными грифами Гоби.
Наконец мы закончили съемку, и можно было предпринять
серьезное обследование средней части Атлан-улы, где было
открыто Прониным неслыханное скопление скелетов. Тринадцатого
июня в спокойный жаркий день мы спустились в котловину и
направились на запад по тропе "Одиннадцати колодцев". У
большого колодца Ойдул-худок ("Многоводный колодец") красные
глины, обнаженные на окружающих холмах, в ярком солнце казались
пунцовым бархатом, щедро расстеленным по степи и собранным в
пышные складки. Старая легин-гольская караванная тропа была
легким путем для подъема на бэль, на высоту около двух тысяч
метров. Кругом все -- и желтые пески, и жестко торчащие
кустарники -- выделялись четко и резко. Широкая тропа поросла
редкими и жидкими пучками только что зацветшего ковыля. Перышки
ковыля клонились и струились по ветру, создавая серебрящуюся и
как бы текущую дымку над землей, будто тень воды на освещенном
дне прозрачного потока.
По черному бэлю мы подъехали к огромной площади желтых
размывов и ущелий Алтан-улы, похожей на Нэмэгэту. Только здесь
глубина вреза была значительно большей. Мы стояли на краю
отвесного обрыва высотой около ста метров. Снова сильное
ощущение тайны и неизвестности овладело нами. Поодаль
вздымалась отвесная стена ровного, как каменный забор, хребта,
а ближе и внизу -- глубокие ущелья и отвесные обрывы,
ступенчато громоздящиеся друг на друге,-- еще один лабиринт,
скрывавший неведомые загадки.
Прежде всего надо было осмотреть "Могилу Дракона".
Новожилов отправился обследовать обрывы, к востоку. а мы с
Прониным и Александровым спустились на дно глубокого сухого
русла и направились напрямик к склону горы. "Напрямик"
продолжалось каких-нибудь полкилометра, дальше мы начали
петлять по руслам и переваливать хребтики, так как наш
проводник Пронин старался укоротить дорогу. Идти было довольно
легко: песок на дне сухих русел был плотным. Большие ящерицы --
агамы сантиметров тридцать длиной, украшенные ярко-голубыми
пятнами,-- бегали по обвалившимся глыбам песчаника. Стены
ущелий здесь были ниже нэмэгэтинских, зато самые ущельица более
узки, и я не переставал с тревогой прикидывать ширину проезда
|
