 |
вроде: "Гляди, какой забавный малыш на веслах!" или "Разрази меня гром!
Посмотрите на этого клопа, ребята!"
Я слышал и другие шутки, сопровождаемые раскатами хохота. Но это меня
ничуть не смущало. Наоборот, я очень гордился тем, что могу вести лодку куда
нужно без всякой помощи и, пожалуй, быстрее, чем те, кто был ростом вдвое
выше меня.
Прошло немного времени, и надо мной перестали смеяться, разве только
кто-нибудь из приезжих. Односельчане же увидели, что я умею управлять
лодкой, и, несмотря на мой юный возраст, стали относиться ко мне даже с
уважением -- во всяком случае, шутки прекратились. Часто меня называли
"морячком" или "матросиком", а еще чаще "морским волчонком". Дома во мне
всячески поддерживали мысль о профессии моряка. Отец хотел сделать меня
моряком. Если бы он дожил еще до одного плавания, я отправился бы с ним в
море. Мать всегда одевала меня в матросское платье излюбленного тогда фасона
-- синие штаны и куртка с отложным воротником, с черным шелковым платком на
шее. Я гордился всем этим. И отчасти мой костюм и породил кличку "морской
волчонок". Это прозвище мне нравилось больше других, потому что его придумал
Гарри Блю, а с тех пор как он спас меня, я считал его своим верным другом и
покровителем.
Его дела в то время процветали. У него была собственная лодка -- вернее
сказать, две лодки. Одна из них была много больше другой -- он называл ее
шлюпкой,-- и она постоянно была занята, особенно когда на ней хотели
покататься трое или четверо пассажиров. Вторую лодку, маленький ялик, Гарри
купил недавно, и она предназначалась для одного пассажира, потому что на ней
меньше приходилось работать веслами. Во время купального сезона шлюпка,
конечно, была в действии чаще. Почти каждый день на ней катались отдыхающие,
а ялик спокойно стоял у причала. Мне было позволено брать его и кататься
сколько угодно, одному или с товарищами. Обычно после школьных занятий я
садился в ялик и катался по бухте.
Редко я бывал один, потому что многие мои однокашники любили море и все
они смотрели на меня с величайшим уважением, как на хозяина лодки. Мне
стоило только захотеть, и я тут же находил себе спутника.
Мы катались почти ежедневно, если море было спокойно. Понятно, в бурную
погоду ездить на крошечной лодочке было нельзя, сам Гарри Блю запретил такие
прогулки.
Наши рейсы совершались лишь на небольшом расстоянии от поселка, обычно
в пределах бухты, и я всегда старался держаться берега и никогда не
отваживался отойти подальше, потому что в море любой случайный шквал грозил
мне опасностями.
Однако со временем я осмелел и чувствовал себя как дома и вдалеке от
суши. Я стал уходить на милю от берега, не думая о последствиях. Гарри
заметил это и повторил свое предупреждение. Может быть, этот разговор и
подействовал бы на меня, не услышь я через минуту, как он говорил обо мне
кому-то из своих товарищей:
-- Замечательный парень! Верно, Боб? Молодчина! Из него выйдет
настоящий моряк, когда он вырастет!
Я решил, что далекие прогулки не под таким уж строгим запретом, и совет
Гарри "держать по берегу" не произвел на меня должного впечатления.
Вскоре я и вовсе ослушался его. Невнимание к советам опытного моряка
едва не стоило мне жизни, как вы сейчас в этом убедитесь.
Но прежде позвольте отметить одно обстоятельство, которое перевернуло
вверх дном мою жизнь. Случилось большое несчастье: я потерял обоих
родителей.
Я уже говорил, что мой отец был моряком. Он командовал судном, которое,
помнится мне, ходило в американские колонии. И отца так подолгу не бывало
дома, что я вырос, почти не зная его. А это был славный, мужественный моряк
с обветренным, почти медного цвета, и при этом красивым и веселым лицом.
Моя мать была сильно к нему привязана, и, когда пришло известие о
гибели судна и моего отца, она не могла совладать с горем. Она стала
чахнуть, ей больше не хотелось жить, и для нее осталась лишь надежда
присоединиться к отцу в другом мире. Ей недолго пришлось ждать исполнения
своих желаний: всего через несколько недель после того, как до нас дошла
ужасная весть, мою бедную маму похоронили.
Таковы были обстоятельства, которые изменили всю мою жизнь. Теперь я
стал сиротой, без средств к существованию и без дома. Родители мои были люди
бедные, семья наша целиком зависела от заработков отца, а он не мог принять
никаких мер на случай своей смерти. Мы с матерью остались почти без денег.
Может быть, судьба была милостива, что увела ее из этой жизни -- жизни, в
которой не осталось больше места для радостей. И хотя я долго оплакивал мою
дорогую, милую матушку, но впоследствии не мог удержаться от мысли, что,
пожалуй, лучше, что она ушла от нас. Долгие-долгие годы прошли бы, прежде
чем я смог помочь ей, и холод и мрак нищеты стали бы ее уделом.
Последствия смерти родителей оказались для меня чрезвычайно серьезны. Я
не остался, конечно, на улице, но условия моей жизни совершенно изменились.
Меня взял к себе дядя, который ничем не походил на мою нежную,
мягкосердечную мать, хотя и был ее родным братом. Напротив, это был человек
сердитый, с грубыми привычками. И скоро я убедился в том, что он относится
ко мне нисколько не лучше, чем к своим работникам и служанкам.
Мои школьные занятия кончились. С тех пор как я переступил порог дома
дяди, меня больше в школу не посылали. Но мне не позволяли и сидеть без
дела. Мой дядя был фермером, и он нашел для меня работу: с утра до вечера я
пас свиней и коров, погонял лошадей на пашне, ходил за овцами, носил корм
телятам... Я был свободен только в воскресенье -- не потому, что дядя мой
был религиозен, но таков уж обычай: в этот день никто не работал. Вся
деревня строго соблюдала этот обычай, и дядя был вынужден ему подчиняться --
в противном случае, мне думается, он заставил бы меня трудиться и в
воскресенье.
Поскольку мой дядя не интересовался религией, меня не понуждали ходить
по праздникам в церковь, и мне предоставлялось право бродить по полям и
вообще делать все, что угодно. Вы сами понимаете: я не мог шататься по
деревне и развлекаться лазаньем за птичьими гнездами, когда передо мной
лежало лазурное море. Как только у меня появлялась возможность удрать из
дому, я отправлялся к воде и либо помогал моему другу Гарри Блю возить
пассажиров по бухте, либо забирался в ялик и уходил на нем в море ради
собственного удовольствия. Так я проводил воскресенья.
При жизни матери мне внушали, что грешно проводить воскресенье в пустой
праздности. Но пример дяди научил меня иному, и я пришел к заключению, что
этот день -- самый веселый из всех дней недели.
Впрочем, одно из воскресений оказалось для меня далеко не веселым и,
больше того, едва ли не последним днем моей жизни. И, как всегда, в новом
приключении участвовала моя любимая стихия -- вода.
-==Глава V. ОСТРОВОК==-
Было прекрасное воскресное утро. Майское солнце ярко сияло, и птицы
наполняли воздух радостным щебетаньем. Резкие голоса дроздов смешивались с
нежными трелями жаворонков, а над полями то здесь, то там звучал неумолчный
монотонный крик кукушки. Сильное благоухание, похожее на запах миндаля,
разливалось в воздухе: цвел боярышник, и легкий ветерок разносил его запах
по всему побережью. Зеленые изгороди, поля молодой пшеницы, луга, пестревшие
золотыми лютиками и пурпурным ятрышником в полном цвету, птичьи гнезда в
живых изгородях -- все эти прелести сельской природы манили многих моих
сверстников, но меня больше увлекало то, что лежало вдали,-- спокойная,
блистающая пелена небесно-голубого цвета, искрящаяся под лучами солнца, как
поверхность зеркала. Великая водная равнина -- вот где были сосредоточены
все мои желания, вот куда я рвался всей душой! Мне казалось, что море
красивее, чем волнуемая ветром пшеница или пестревший цветами луг; легкий
плеск прибоя музыкальнее, чем трели жаворонка, а йодистый запах волн
приятнее аромата лютиков и роз.
Когда я вышел из дому и увидел улыбающееся, сияющее море, мне страстно,
почти неудержимо захотелось окунуться в его волны. Я спешил поскорее
удовлетворить свое желание и потому не стал ждать завтрака, а ограничился
куском хлеба и чашкой молока, которые раздобыл в кладовой. Поспешно
проглотив то и другое, я бросился на берег.
Собственно говоря, я покинул ферму украдкой, так как боялся, что смогут
возникнуть препятствия. Вдруг дядя позовет меня и прикажет остаться дома!
Хотя он не возражал против прогулок по полям, но я знал, что он не любит
моих поездок по воде и уже не раз запрещал их.
Я принял некоторые меры предосторожности. Вместо того чтобы пойти по
улице, которая вела к большой береговой дороге, я выбрал боковую тропу --
она должна была привести меня к пляжу кружным путем.
Никто не помешал мне, и я достиг берега никем не замеченный -- никем из
тех, кого могло интересовать, куда я делся.
Подойдя к причалу, где молодой лодочник держал свои суденышки, я
увидел, что шлюпка ушла в море, а ялик остался в моем распоряжении. Ничего
другого мне и не нужно было: я решил совершить на ялике большую прогулку.
Первым делом я забрался в него и вычерпал всю воду со дна. Там накопилось
порядочно воды -- по-видимому, яликом уже несколько дней не пользовались, а
обычно дно его много воды не пропускало. К счастью, я нашел старую жестяную
кастрюлю -- она служила для вычерпывания воды -- и, поработав минут десять
-- пятнадцать, осушил лодку в достаточной степени. Весла лежали в сарае, за
домиком лодочника. Сарай стоял неподалеку. Я, как всегда, взял весла, не
спрашивая ни у кого разрешения. Я вошел в ялик, вставил уключины, вложил в
них весла, уселся на скамью и оттолкнулся от берега. Крохотная лодочка
послушно повиновалась удару весел и заскользила по воде, легкая и подвижная,
как рыба. И с веселым сердцем я устремился в искрящееся голубое море. Оно не
только искрилось и голубело, оно было спокойно, как озеро. Не было ни
малейшей ряби, вода была так прозрачна, что я мог видеть под лодкой рыб,
играющих на большой глубине.
Морское дно в нашей бухте покрыто чистым серебристо-белым песком; я
видел, как маленькие крабы, величиной с золотую монету, гонялись друг за
другом и преследовали еще более мелкие создания, рассчитывая позавтракать
ими. Стайки сельдей, широкая плоская камбала, крупный палтус, красивая
зеленая макрель и громадные морские угри, похожие на удавов,-- все резвились
или подстерегали добычу.
В это утро море было совершенно спокойно, что редко случается на нашем
побережье. Погода как будто была создана специально для меня -- ведь я
предполагал совершить большую прогулку, как уже говорил вам.
Вы спросите, куда я направлялся. Слушайте, и вы сейчас узнаете.
Примерно в трех милях[8] от берега виднелся маленький островок.
Собственно говоря, даже не островок, а группа рифов или скал площадью около
тридцати квадратных ярдов. Высота их достигала всего нескольких дюймов над
уровнем воды, и то только в часы отлива, потому что в остальное время скалы
были покрыты водой, и тогда виднелся лишь небольшой тонкий столб,
поднимавшийся из воды на несколько футов и увенчанный бочонком. Столб
поставили для того, чтобы небольшие суда во время прилива не разбились о
подводный камень.
Островок был виден с суши только во время отлива. Обычно он был
блестящего черного цвета, но порой, казалось, покрывался снегом в фут
вышиной и тогда выглядел гораздо привлекательнее. Я знал, почему он меняет
цвет, знал, что белый покров, который появляется на островке, -- это большие
стаи морских птиц, которые садятся на камни, делая передышку после полета,
или же ищут мелкую рыбешку и рачков, выброшенных сюда приливом.
Меня всегда привлекал этот небольшой островок, может быть, потому, что
он лежал далеко и не был связан с берегом, но скорее оттого, что на нем
густо сидели птицы. Такого количества птиц нельзя было найти нигде в
окрестностях бухты. По-видимому, они любили это место, потому что в часы
отлива я наблюдал, как они отовсюду тянулись к рифу, летали вокруг столба, а
затем садились на черную скалу, покрывая ее своими телами так, что она
казалась белой. Эти птицы были чайки, но, кажется, там их насчитывалось
несколько пород -- покрупнее и помельче. А иногда я замечал там и других
птиц -- гагар и морских ласточек. Конечно, с берега трудно было их
различить, потому что самые крупные из них казались не больше воробья, и
если бы они не летали такой массой, их бы вовсе не было видно.
Полагаю, что из-за птиц меня больше всего и тянуло на островок. Когда я
был поменьше, я увлекался всем, что относится к естественным наукам,
особенно пернатыми созданиями. Да и какой мальчик не увлекается этим!
Возможно, существуют науки, более важные для человечества, но ни одна так не
приходится по вкусу жизнерадостной молодежи и не близка так их юным сердцам,
как наука о природе. Из-за птиц или по какой-либо другой причине, но я
всегда мечтал съездить на островок. Когда я смотрел на него -- а это
случалось всякий раз, когда я оказывался у берега,-- во мне пробуждалось
желание исследовать его из конца в конец. Я знал его очертания в часы отлива
и мог бы нарисовать их, не видя самого островка. По бокам островок был ниже,
а в середине образовывал кривую линию, напоминая гигантского кита, лежащего
на поверхности воды; а столб на его вершине напоминал гарпун, застрявший в
спине кита.
Мне очень хотелось потрогать этот столб, узнать, из какого материала он
сделан, высок ли вблизи, потому что с берега казалось, что он высотой не
больше ярда. Мне хотелось выяснить, что представляет собой бочонок наверху и
как закреплено основание столба в земле. Вероятно, столб был вбит очень
прочно. Мне случалось видеть, как в штормовую погоду гребни волн
|
BIGLIB
