 |
так-то легко поймать. При тех жалких способах рыбной ловли, какие у них
имелись, все усилия поймать хотя бы одну рыбку могут окончиться неудачей.
Однако попытаться стоит. И матрос с юнгой приступили к работе с той
бодрой уверенностью, с какой энергичные люди обычно берутся за трудное дело.
В первую очередь надо было приготовить удочки и крючки. Случайно у них
нашлось несколько булавок, и Бен смастерил изрядное количество крючков. Для
лесок они рассучили на отдельные пряди канат и сплели из них веревки нужной
толщины. Из кусочков дерева подходящего размера сделали поплавки, а на
грузило пошла та самая свинцовая пуля, с помощью которой бедняжка Вильям еще
так недавно и безуспешно пытался утолить муки жажды. Кости и плавники
летучей рыбы--все, что от нее осталось,-- послужат наживкой. Не очень,
правда, заманчивая приманка: на ней не осталось и намека на мясо, но Бена
это не смущало. Он по опыту знал, что в океане много таких рыб, которые
проглотят, не разбирая, хотя бы кусок тряпки.
В течение дня они много раз видели рыбу у плота. Но, страдая от жажды
больше, чем от голода, и отчаявшись утолить ее, они и не думали заняться
рыбной ловлей. Зато теперь они решили взяться за это дело всерьез.
Дождь прошел, ветер утих, океан походил на стекло. Тучи растаяли, и на
ясном небе опять ослепительно сверкало знойное солнце.
Бен стоял на плоту, держа удочку, наживленную кусочком плавника летучей
рыбы, и внимательно всматривался в воду. Она была так прозрачна, что на
глубине в несколько саженей можно было бы разглядеть даже самую маленькую
рыбку.
Вильям стоял у противоположного края с удочкой в руках, тоже в полной
боевой готовности.
Долгое время их усилия оставались безрезультатными: вода кругом словно
вымерла. Ни единого живого существа, ничего, кроме бесконечной синевы океана
-- прекраснейшего зрелища, угнетавшего их сейчас своим однообразием.
Так простояли они с час, когда вдруг юнга радостно вскрикнул.
Обернувшись, матрос увидел, что к краю плота, где стоял Вильям, подплыла
рыба. Она-то и вызвала радостный возглас мальчика, уже собиравшегося
забросить удочку. Но его радость сразу померкла: он заметил, что его
покровитель совсем ее не разделяет. Наоборот, Бен при виде этой рыбы
почему-то нахмурился.
Но почему? Что ему в ней не понравилось? Рыба была очень красива --
маленькая, безукоризненной формы и прелестной расцветки: светло-голубая с
поперечными кольцами более темного оттенка. Отчего же у Бена при взгляде на
нее так вытянулось лицо?
-- Незачем тебе забрасывать удочку, Вильм,-- сказал он.-- Эта рыбка не
возьмет твоей наживки... не она ее возьмет.
-- Почему? -- удивленно спросил юнга.
-- А потому, что у нее найдутся дела поважнее; ей сейчас не до того,
чтобы промышлять для себя пищу. Верно, где-то здесь близко ее хозяин.
-- Хозяин? Я что-то тебя не понимаю, Бен. Что это за рыба?
-- Лоцман-рыба... Видишь, она уходит? Возвращается к тому, кто послал
ее.
-- Да кто же мог ее послать, Бен?
-- Понятно кто: акула!.. Ну что, говорил я тебе? Взгляни-ка в ту
сторону. Черт возьми, их целых две! Да какие крупные! Разрази меня гром,
если мне когда-либо приходилось видеть этакую парочку! Ты посмотри, какие у
них плавники, словно паруса! Лоцман-рыба уходила за ними, чтобы проводить их
сюда... Пускай меня повесят, если они не к нам плывут!
Взглянув туда, куда указывал Бен, Вильям заметил два громадных,
торчащих на несколько футов из-под воды, спинных плавника. Он сразу узнал по
ним белых акул, так как ему уже не раз приходилось видеть этих океанских
чудищ.
Действительно, все произошло так, как говорил Бен Брас. Рыба, только
что плывшая саженях в двадцати от плота, вдруг круто повернулась и поплыла
назад к акулам. А теперь она снова плыла сюда, держась на несколько футов
впереди акул, словно в самом деле вела их к плоту.
"Но отчего у Бена такой встревоженный голос? -- подумал юнга. -- Видно,
близость этих безобразных тварей таит в себе опасность!" Вильям угадал: Бен
действительно был встревожен. Конечно, находясь на борту большого судна,
можно было бы без страха глядеть на подплывавших акул. Но совсем другое дело
-- этот зыбкий помост, такой плоский, что ноги у них находились почти
вровень с водой: акулы легко могли напасть на них.
Матрос сам не раз был свидетелем таких случаев. И потому неудивительно,
что, по мере того как акулы приближались, он испытывал уже не тревогу, а
настоящий страх.
Но события развертывались так стремительно, что Брас не успел даже
подумать, что предпринять в случае нападения, а юнга -- расспросить его о
повадках белых акул.
Едва Бен договорил последние слова, как акула, плывшая впереди, яростно
хлестнула по воде своим широким, раздвоенным хвостом и, одним броском
кинувшись к плоту, ударилась об него с такой силой, что он чуть было не
перевернулся.
Вторая акула тоже метнулась к плоту, но, взяв почему-то в сторону,
вцепилась своей огромной пастью в выступ одного из брусьев плота и
перекусила его, словно брус был из пробкового дерева.
Мигом проглотив целиком огромный кусок, она перевернулась в воде,
собираясь ринуться в новую атаку.
Брас с Вильямом побросали удочки. Матрос инстинктивно схватился за
топор, юнга -- за гандшпуг, и вот уже оба стояли рядом, приготовившись к
новому нападению врага.
Оно не замедлило повториться. Только что нападавшая акула вернулась
первая. Стрелой устремилась она вперед, выскочив чуть не всем туловищем из
воды, и ее отвратительная морда очутилась над самым краем плота.
Еще секунда -- и шаткий плот перевернулся бы или погрузился бы в воду,
и тогда они достались бы акулам.
Но Бен Брас и его юный товарищ вовсе не собирались расстаться с жизнью,
не попытавшись нанести хотя бы один удар, защищая себя. И матрос
действительно нанес его--да такой, что мгновенно избавился от своего
противника.
Для большей устойчивости обхватив одной рукой весло, служившее мачтой,
другой он поднял топор и что было силы хватил им по гнусной образине. Удар,
направленный меткой и сильной рукой, пришелся по морде акулы как раз между
ноздрями.
Удачнее места для удара нельзя было и выбрать: нос у акулы -- один из
самых важных жизненных центров. Как ни велика акула, как ни сильна, но один
удар гандшпуга или простой дубины между ноздрями, нанесенный сильной и
уверенной рукой, -- и уже никогда больше хищнику не преследовать свою
добычу!
Так и случилось. Довольно было такого удара, какой отвесил ей Брас,
чтобы страшная тварь мгновенно перевернулась брюхом вверх. Раза два еще
взмахнула она своим огромным хвостом, по ее телу прошла сильная судорога, и
вот она уже поплыла по воде, недвижная, как бревно.
Вильяму меньше посчастливилось со своим противником, хотя ему все-таки
удалось отогнать его. Только чудище, ощерив свою огромную пасть, сунулось
головой на плот, как юнга, замахнувшись, угодил ему гандшпугом прямо между
челюстями.
Акула вцепилась в гандшпуг тройным рядом своих страшных зубов и, выбив
его одним движением головы из рук Вильяма, понеслась прочь, дробя его зубами
и глотая кусок за куском, словно это были хлеб или мясо.
Через несколько минут от гандшпуга осталось только несколько плавающих
по воде обломков. Но куда большим удовольствием было видеть, как акула,
превратившая гандшпуг в фарш, исчезла под водой и больше не показывалась!
Вильям и Брас удивились этому исчезновению; удовлетворила ли она свой
ненасытный аппетит деревянным лакомством или же испугалась при виде участи,
постигшей ее спутницу, гораздо более крупную, чем сама она,--так и осталось
для них неразрешенным. Да это и мало их интересовало -- важно было одно: они
избавились от ужасного хищника.
Решив, что акула убралась от них навсегда, и глядя на вторую,
перевернувшуюся белым брюхом кверху, они не смогли сдержать своей радости, и
над океаном раздался громкий, ликующий клич победы.
Глава XI. СКУДНЫЙ ОБЕД
Убитая топором акула все еще шевелила плавниками, словно продолжая
плыть.
Человеку, незнакомому с особенностями этих океанских чудищ, могло
показаться, что она еще жива и в самом деле собирается уплыть. Но Бен Брас
знал, что это не так. Много он брал их на крюк приманкой, помогая потом
втаскивать на борт по сходням и рубить на куски. Бывалый матрос, много раз
пересекавший Атлантику, он хорошо изучил повадки этих прожорливых тварей,
так что на этот счет смело мог бы поспорить с любым кабинетным
ученым-естествоиспытателем, никогда не видавшим акулу в ее естественной
стихни. Брасу не раз приходилось наблюдать, как эту тварь втаскивали на борт
с проглоченным ею огромным стальным крюком, а потом, вспоров брюхо и вынув
внутренности, снова выбрасывали обратно в воду, и животное не только
шевелило плавниками, но даже отплывало на порядочное расстояние от корабля.
Более того, он видел однажды, как акулуразрезали надвое и отсекли ей голову,
и все-таки обе части туловища долго еще обнаруживали признаки жизни. Говорят
о живучести кошки или угря. Да акула перенесет смертельных мучений куда
больше, чем двадцать кошек, вместе взятых, и все-таки будет еще некоторое
время жить!
-- А здорово я ее трахнул! -- произнес, торжествуя, матрос при виде
плывущей вверх брюхом акулы.--Угодил ей в самую середку морды! Теперь не
станет к нам приставать... А где же твоя?
-- Вот она куда убралась! -- ответил юнга, показывая в ту сторону, куда
исчезла меньшая акула. -- Вырвала у меня из рук гандшпуг и изломала его в
куски. Видишь, там на воде плывет несколько обломков? Это все, что осталось
от нашего гандшпуга. Так рванула, что я выпустил его из рук. Едва на ногах
удержался.
-- Еще дешево отделался. Удивительно, как она тебя с плота не стащила
вместе с твоим гандшпугом. Хорошо, что ты вовремя его бросил. Думаю, теперь
она больше не сунет к нам носа после такого угощения. Моя-то, пожалуй, уж не
очухается... Черт возьми, и о чем это я думаю? Ведь моя акула может пойти ко
дну. Ну уж нет!.. Скорее, Вильм, давай мне сезень[8], надо привязать эту
рыбину, а то как бы она в самом деле не затонула. Н-да... Вздумали ловить
рыбу удочкой! Много бы мы наловили!.. Давай-ка привяжем акулу, и тогда
рыбьего мяса хватит нам на весь великий пост. Стань-ка на тот край плота, а
то как бы я не перетянул и не бултыхнулся в воду... Так, так...
Последние указания матрос сделал, успев уже завязать петлю на конце
протянутой ему Вильямом веревки. Миг -- и петля в воде. Вот он подвел ее к
пасти хищника -- и петля уже на морде. Еще миг -- и она затянута. Теперь
другой конец привязать к мачте, и дело готово. И ей уже не утонуть. А чтобы
акула не вздумала воскреснуть, Бен, перегнувшись через край плота, нанес
топором ряд сильных ударов по голове, отчего ее верхняя челюсть стала
похожей на колоду для рубки говядины в мясной. Теперь этой твари уже не
ожить!
-- Ну, Вильм, -- сказал Бен, -- вот у нас рыбы в избытке -- досыта
наедимся. Потерпи немного, я вырежу тебе такой кусочек, что ты пальчики
оближешь. Из самого нежного места у акулы-- возле хвоста... Возьмись за
веревку да подтяни ко мне эту тушу поближе, чтобы я смог достать до нее.
Юнга исполнил его приказание, а Бен, присев на корточки у самого края плота
и взявшись за хвостовой плавник, живо отмахнул ножом такой кусок, что даже
таким голодным, как они, его должно было хватить с избытком.
Излишне, конечно, говорить, что мясо акулы, как и летучую рыбу, они
съели сырым, ничуть не пострадав от этого. Сколько племен, живущих на
островах Южного моря, и вовсе не таких уж диких, едят мясо белой и синей
акулы сырым, не считая нужным его варить! Ни матрос, ни юнга тоже не видели
в этом необходимости. Но даже если бы у них и была возможность развести
огонь, они все равно не стали бы возиться со стряпней --слишком уж они были
голодны. И поэтому матрос и юнга без всяких церемоний пообедали сырым мясом
акулы.
Наевшись досыта и еще раз утолив жажду из самодельного "бака", наши
скитальцы почувствовали не только прилив новых сил, но и радостную веру в
будущее. Воспрянув духом, они принялись обсуждать: что бы еще такое сделать,
что предпринять, как спастись от смерти?
Да, опасность по-прежнему угрожала им. Если поднимется шторм или хотя
бы свежий ветер, они не только лишатся всех своих запасов воды и пищи, но и
самый плот разлетится вдребезги или погибнет во вспененных океанских волнах.
Счастье еще, что они находились в той части океана, где неделями подряд
царит полное затишье. Где-нибудь в высоких широтах--на юге или на севере--их
плот продержался бы недолго: при первой же буре ему бы несдобровать.
Умудренный опытом матрос хорошо это знал. Его беспокоило другое: гораздо
чаще в этих местах кораблям угрожает противоположная опасность--штили.
Недаром эти широты Атлантического океана ранние испанские мореплаватели
прозвали "Лошадиные Широты". Дело в том, что в те времена из Европы в Новый
Свет перевозили лошадей, и так как на кораблях, попадавших надолго в штиль,
|
BIGLIB
