 |
присутствовали те, кто имел какое-то отношение к делам гостя или к текущим
вопросам. Но круг приглашаемых был, очевидно, узок, и бывать на этих ужинах
считалось особой честью. Один лишь Молотов бывал на них всегда -- я думаю,
потому, что он был не только наркомом (а затем министром) иностранных дел,
но фактически заместителем Сталина.
На этих ужинах советские руководители были наиболее близки между собой,
наиболее интимны. Каждый рассказывал о новостях своего сектора, о
сегодняшних встречах, о своих планах на будущее. Богатая трапеза и большое,
хотя не чрезмерное количество алкоголя оживляли дух, углубляли атмосферу
сердечности и непринужденности. Неопытный посетитель не заметил бы почти
никакой разницы между Сталиным и остальными. Но она была: к его мнению
внимательно прислушивались, никто с ним не спорил слишком упрямо -- все
несколько походило на патриархальную семью с жестким хозяином, выходок
которого челядь всегда побаивалась.
Сталин поглощал количество еды, огромное даже для более крупного человека.
Чаще всего это были мясные блюда -- здесь чувствовалось его горское
происхождение. Он любил и различные специальные блюда, которыми изобилует
эта страна с разным климатом и цивилизациями, но я не заметил, чтобы
какое-то определенное блюдо ему особенно нравилось. Пил он скорее умеренно,
чаще всего смешивая в небольших бокалах красное вино и водку. Ни разу я не
заметил на нем признаков опьянения, чего не мог бы сказать про Молотова, а
в особенности про Берию, который был почти пьяницей. Регулярно объедавшиеся
на таких ужинах советские вожди, днем ели мало и нерегулярно, а многие из
них один день в неделю для [LAQUO]разгрузки[RAQUO] проводили на фруктах и
соках.
На этих ужинах перекраивалась судьба громадной русской земли, освобожденных
стран, а во многом и всего человечества. На них, конечно, никто не выступал
в под-
61
--------------------------------
держку крупных творческих произведений [LAQUO]инженеров человеческих
душ[RAQUO], зато, надо полагать, многие из этих произведений были там
навеки похоронены.
Одного я там ни разу не слыхал -- разговоров о внутрипартийной оппозиции и
о расправах с нею. Это, очевидно, входило главным образом в компетенцию
лично Сталина и секретной полиции. А поскольку советские вожди были тоже
только людьми, -- про совесть они часто забывали, тем более охотно, что
воспоминание о ней могло быть опасным для их собственной участи.
Я упомянул только то, что мне показалось значительным при этих свободных и
незаметных переходах с темы на тему на этой встрече.
Напоминая о прежних связях южных славян с Россией, я сказал:
-- Русские цари не понимали стремлений южных славян, для них важно было
империалистическое наступление, а для нас -- освобождение.
Сталин интересовался Югославией иначе, чем остальные советские
руководители. Он не расспрашивал про жертвы и разрушения, а про то, какие
создались там внутренние отношения и каковы реальные силы повстанческого
движения. Но и эти сведения он добывал, не ставя вопросы, а в ходе
собеседования.
В какой-то момент он заинтересовался Албанией:
-- Что там происходит на самом деле? Что это за народ?
Я объяснил:
-- В Албании происходит более или менее то же самое, что в Югославии.
Албанцы -- наиболее древние жители Балкан, старше славян.
-- А откуда у них славянские названия населенных пунктов? -- спросил
Сталин. -- Может быть, у них все-таки есть какие-то связи со славянами?
Я разъяснил и это:
-- Славяне раньше населяли долины -- оттуда славянские названия поселений,
албанцы их во времена турок оттеснили.
Сталин лукаво подмигнул:
-- А я надеялся, что албанцы хоть немного славяне. Рассказывая о способах
ведения борьбы и жестокости войны в Югославии, я пояснил, что мы не берем
немцев в плен, потому что и они каждого нашего убивают. Сталин перебил с
улыбкой:
62
--------------------------------
-- А наш один конвоировал большую группу немцев и по дороге перебил их
всех, кроме одного. Спрашивают его, когда он пришел к месту назначения:
[LAQUO]А где остальные?[RAQUO] [LAQUO]Выполняю, -- говорит, -- распоряжение
Верховного Главнокомандующего: перебить всех до одного -- вот я вам и
привел одного[RAQUO].
В разговоре он заметил о немцах:
-- Они странный народ -- как овцы. Я помню в детстве: куда баран, туда за
ним и остальные. Помню, когда я был до революции в Германии: группа
немецких социал-демократов опоздала на съезд, так как должны были ожидать
проверки билетов или чего-то в этом роде. Разве русские так бы поступили?
Кто-то хорошо сказал: в Германии совершить революцию невозможно, так как
пришлось бы мять траву на газонах.
Он спрашивал меня, как называются по-сербски отдельные предметы.
Естественно, обнаружилось большое сходство между русским и сербским
языками.
-- Ей-богу, -- воскликнул Сталин, -- что тут еще говорить: один народ!
Рассказывали и анекдоты, и Сталину особенно понравился один, который
рассказал я. Разговаривают турок и черногорец в один из редких моментов
перемирия. Турок интересуется, почему черногорцы все время затевают войны.
[LAQUO]Для грабежа, -- говорит черногорец. -- Мы -- люди бедные, вот и
смотрим, нельзя ли где пограбить. А вы ради чего воюете?[RAQUO] [LAQUO]Ради
чести и славы[RAQUO], -- отвечает турок. На это черногорец: [LAQUO]Ну да,
каждый воюет ради того, чего у него нет[RAQUO].
Сталин с хохотом прокомментировал:
-- Ей-богу, глубокая мысль: каждый воюет ради того, чего у него нет!
Смеялся и Молотов, но опять скупо и беззвучно -- действительно, у него не
было способности ни создавать, ни воспринимать юмор,
Сталин расспрашивал, с кем из руководителей я встречался в Москве. Когда я
упомянул Димитрова и Мануильского, он заметил:
-- Димитров намного умнее Мануильского, намного умнее.
В связи с этим он вспомнил о роспуске Коминтерна:
-- Они, западные, настолько подлы, что нам ничего об этом даже не
намекнули. А мы вот упрямые: если бы они нам что-нибудь сказали, мы бы его
до сих пор не распу-
63
--------------------------------
стили! Положение с Коминтерном становилось все более ненормальным. Мы с
Вячеславом Михайловичем тут голову ломаем, а Коминтерн проталкивает свое --
и все больше недоразумений. С Димитровым работать легко, а с другими
труднее. Но что самое важное: само существование всеобщего
коммунистического форума, когда коммунистические партии должны найти
национальный язык и бороться в условиях своей страны, -- ненормальность,
нечто неестественное.
Во время ужина пришли две телеграммы -- Сталин дал мне прочесть и ту и
другую.
В одной было содержание разговора Шубашича в государственном департаменте.
Шубашич стоял на такой точке зрения: мы, югославы, не можем идти ни против
Советского Союза, ни проводить антирусскую политику, потому что у нас очень
сильны славянские и прорусские традиции. Сталин на это заметил:
-- Это он, Шубашич, пугает американцев! Но почему он их пугает? Да, пугает
их! Но почему, почему?
Затем он прибавил, очевидно, заметив удивление на моем лице:
-- Они крадут у нас телеграммы, но и мы у них.
Вторая телеграмма была от Черчилля. Он сообщал, что завтра начнется высадка
во Франции. Сталин начал издеваться над телеграммой:
-- Да, будет высадка, если не будет тумана. Всегда до сих пор находилось
что-то, что им мешало, -- сомневаюсь, что и завтра что-нибудь будет. Они
ведь могут натолкнуться на немцев! Что, если они натолкнутся на немцев?
Высадки, может, и не будет, а как до сих пор -- обещания.
Молотов, как всегда заикаясь, начал доказывать:
-- Нет, на этот раз будет на самом деле.
У меня не создалось впечатления, что Сталин серьезно сомневается в высадке
союзников, а что ему хотелось ее высмеять -- в особенности высмеять причины
предыдущих откладываний высадки.
Суммируя сегодня впечатления того вечера, мне кажется, что я мог бы сделать
следующие выводы: Сталин сознательно запугивал югославских руководителей,
чтобы ослабить их контакты с Западом, одновременно стараясь подчинить своим
интересам их политику, превратить ее в придаток своей западной политики, в
особенности в отношениях с Великобританией.
Основываясь на своих идеях и практике и на собствен-
64
--------------------------------
ном историческом опыте, он считал надежным только то, что зажато в его
кулаке; каждого же, находящегося вне его полицейского контроля, он считал
своим потенциальным противником. Течение войны вырвало югославскую
революцию из-под его контроля, а власть, которая из нее рождалась, слишком
хорошо осознала свои собственные возможности, и он не мог ей прямо
приказывать. Он это знал и просто делал что мог, используя
антикапиталистические предрассудки югославских руководителей, пытаясь
привязать этих руководителей себе и подчинить их политику своей.
Мир, в котором жили советские вожди, -- а это был и мой мир, -- постепенно
начинал представать передо мною в новом виде: ужасная, не прекращающаяся
борьба на всех направлениях. Все обнажалось и концентрировалось на сведении
счетов, которые отличались друг от друга лишь по внешнему виду и где в
живых оставался только более сильный и ловкий. И меня, исполненного
восхищения к советским вождям, охватывало теперь головокружительное
изумление при виде воли и бдительности, не покидавших их ни на мгновение.
Это был мир, где не было иного выбора, кроме победы или смерти.
Таков был Сталин -- творец новой социальной системы.
Прощаясь со Сталиным, я спросил еще раз: нет ли у него замечаний по поводу
работы югославской партии. Он ответил:
-- Нет. Вы ведь сами лучше знаете, что надо делать.
Я и это, после прибытия на остров Вис, передал Тито и другим из
Центрального комитета. А свою московскую поездку резюмировал так:
Коминтерна на самом деле больше нет, и мы, югославские коммунисты, должны
действовать по своему усмотрению -- в первую очередь нам следует опираться
на собственные силы.
Сталин перед нашим отъездом передал для Тито саблю -- подарок Верховного
Совета. К этому прекрасному и высокому дару я, возвращаясь через Каир,
прибавил и свой скромный подарок: шахматы из слоновой кости.
Мне не кажется, что в этом была символика. Но сегодня я думаю, что во мне и
тогда, приглушенный, существовал и другой мир, отличный от сталинского.
Из ельника, окружавшего сталинскую дачу, подымаются дымка и заря. Сталин и
Молотов жмут мне руку у выхода, утомленные еще одной бессонной ночью. Авто-
65
--------------------------------
мобиль уносит меня в утро и в Москву, еще не проснувшуюся, умытую июньской
росой. Ко мне возвращается ощущение, охватившее меня, когда я ступил на
русскую землю: мир все же не столь велик, если смотреть на него из этой
страны. А может быть, и не неприступен -- со Сталиным, с идеями, которые
должны наконец открыть человеку истину об обществе и о нем самом.
Это была красивая мечта -- среди войны. Мне тогда не приходило в голову
подумать, что из этого былo более реальным, да и сегодня я не мог бы
сказать, что оказалось более обманчивым.
Люди живут и мечтой, и реальностью.
66
--- Table start-------------------------------------------------------------
[Image: Назад] | [Image: Содержание] | [Image: Дальше] |
|
BIGLIB
