 |
комитета не скрывали данных о положении в югославской партии. Но в случае
Хебранга это приобрело тогда уже характер подкопа под югославский
Центральный комитет. Так никогда и не узнали, что именно он сообщал. Но его
позиция и сообщения отдельных членов делегации позволяли сделать уже тогда
безошибочное заключение, что Хебранг писал в советский Центральный комитет,
чтобы натравить его на югославский Центральный комитет и добиться, чтобы в
последнем были произведены нужные Хебрангу изменения.
Конечно, все это было облечено в принципиальность и основано на более или
менее очевидных упущениях и слабостях югославов. Самое же главное было в
следующем: Хебранг считал, что Югославия не должна создавать промышленности
и хозяйственных планов отдельно от СССР, в то время как Центральный комитет
полагал, что необходимо тесно сотрудничать с СССР, но сохранять свою
независимость.
Окончательный моральный удар этой делегации нанес, несомненно, Сталин. Он
пригласил всю делегацию в Кремль и устроил ей обычный пир и представление,
какое можно встретить только в шекспировских драмах.
Он критиковал югославскую армию и метод управления ею. Но непосредственно
атаковал только меня. И как! Он с возбуждением говорил о страданиях Красной
Армии и ужасах, которые ей пришлось пережить, пройдя с боями тысячи
километров по опустошенной земле. Он лил слезы, восклицая:
[LAQUO]И эту армию оскорбил не кто иной, как Джилас! Джилас, от которого я
этого меньше всего ожидал! Которого я так тепло принял! Армию, которая не
жалела для вас своей крови! Знает ли Джилас, писатель, что такое
человеческие страдания и человеческое сердце? Разве он не может понять
бойца, прошедшего тысячи километров
71
--------------------------------
сквозь кровь, и огонь, и смерть, если тот пошалит с женщиной или заберет
какой-нибудь пустяк?[RAQUO]
Он каждую минуту провозглашал тосты, льстил одним, шутил с другими,
подтрунивал над третьими, целовался с моей женой, потому что она сербка, и
опять лил слезы над лишениями Красной Армии и над неблагодарностью
югославов.
Он мало или вовсе ничего не говорил о партиях, о коммунизме, о марксизме,
но очень много о славянах, о народах, о связях русских с южными славянами и
снова -- о геройстве, страданиях и самопожертвовании Красной Армии.
Слушая обо всем этом, я был прямо потрясен и оглушен.
Но сегодня мне кажется, что Сталин взял на прицел меня не из-за моего
[LAQUO]выпада[RAQUO], а в намерении каким-то образом перетянуть меня на
свою сторону. На эту мысль его могло навести только мое искреннее
восхищение Советским Союзом и его личностью.
Сразу после возвращения в Югославию я написал о встрече со Сталиным статью,
которая ему очень понравилась, -- советский представитель посоветовал мне
только в дальнейших публикациях этой статьи опустить фразу о слишком
длинных ногах Сталина и больше подчеркнуть близость между Сталиным и
Молотовым. Но в то же время Сталин, который быстро распознавал людей и
отличался особым умением использовать человеческие слабости, должен был
понять, что он не сможет склонить меня на свою сторону ни перспективой
политического возвышения, поскольку я был к этому равнодушен, ни
идеологической обработкой, поскольку к советской партии я относился не
лучше, чем к югославской. Воздействовать на меня он мог только
эмоционально, используя мою искренность и мои увлечения. Этим путем он и
шел.
Но моя чувствительность и моя искренность были одновременно и моей сильной
стороной -- они легко превращались в свою противоположность, когда я
встречался с неискренностью и несправедливостью. Поэтому Сталин никогда и
не пытался привлечь меня на свою сторону непосредственно, а я, убеждаясь на
практике в советской несправедливости и стремлении к гегемонии,
освобождался от своей сентиментальности и становился более твердым и
решительным.
Сегодня действительно трудно установить, где в этом сталинском
представлении была игра, а где искреннее огор-
72
--------------------------------
чение. Мне лично кажется, что у Сталина и невозможно было отделить одно от
другого -- у него даже само притворство было настолько спонтанным, что
казалось, будто он убежден в искренности и правдивости своих слов. Он очень
легко приспосабливался к каждому повороту дискуссии, к каждой новой теме и
даже к каждому новому человеку.
Итак, делегация возвратилась совсем оглушенной и подавленной.
А моя изоляция после слез Сталина и моей [LAQUO]неблагодарности[RAQUO] по
отношению к Красной Армии еще больше усилилась. Но, становясь все более
одиноким, я не поддавался апатии и все чаще брался за перо и книгу, находя
в самом себе разрешение трудностей, в которых оказался.
3
Но жизнь делала свое -- отношения между Югославией и Советским Союзом не
могли застыть там, где их зафиксировали военные миссии и армии. Связи
развивались, отношения становились многогранными, все больше приобретая
определенный межгосударственный облик.
В апреле в Советский Союз должна была отправиться делегация для подписания
договора о взаимопомощи. Делегацию возглавлял Тито, а сопровождал его
министр иностранных дел Шубашич. В делегации были два министра экономики --
Б. Андреев и Н. Петрович. В нее включили и меня -- вероятно, желая путем
непосредственного контакта ликвидировать спор вокруг
[LAQUO]оскорбления[RAQUO] Красной Армии. Тито меня просто включил в
делегацию, а поскольку с советской стороны не последовало никаких
комментариев, в советский самолет сел и я.
Было начало апреля, самолет из-за непогоды все время бросало. Тито и
большинству делегатов и сопровождающих -- включая даже летчиков -- было
дурно. И мне тоже было нехорошо -- но по-иному.
С момента, когда я узнал о предстоящей поездке, и до самой встречи со
Сталиным у меня было неприятное ощущение: я был вроде кающегося, хотя им и
не был, да и внутренне мне было не в чем каяться. Вокруг меня в Белграде
все упорнее создавалась атмосфера, как вокруг человека, который глубоко
погряз -- [LAQUO]влип[RAQUO] -- и которому ничего не остается, как искупить
свою вину, надеясь лишь на великодушие Сталина.
73
--------------------------------
Самолет приближался к Москве, а во мне росло ощущение уже знакомого
одиночества. В первый раз я видел, как легко отворачиваются от меня
товарищи, соратники, потому что близостью со мной они могли повредить
своему положению в партии, попасть под подозрение, что и они
[LAQUO]уклонились[RAQUO]. Даже в самолете я не мог избавиться от этого.
Отношения между мной и Андреевым, с которым меня сблизили участие в борьбе
и страдания в тюрьме, где ярче, чем где бы то ни было, проявляются
характеры и устанавливается контакт между людьми, были всегда шутливыми и
открытыми. А сейчас? Он как будто жалел меня, не имея возможности помочь, а
я не решался к нему подойти, чтобы не унизиться, а еще больше -- чтобы не
поставить его в неудобное положение, не создать впечатления, что он со мной
солидаризируется. Петровича я хорошо знал со времен моей нелегкой работы и
жизни подпольщика -- наша близость была главным образом интеллектуальной.
Но и с ним я не осмелился начать одну из обычных и бесконечных наших
дискуссий о сербской политической истории. Тито же про мое дело не
упоминал, как будто его и не было, не высказывал своего мнения, не проявлял
ко мне никаких определенных чувств. Но я ощущал, что он, по-своему -- по
политическим причинам -- на моей стороне, уже самим тем, что взял меня с
собою и что молчит.
Впервые я переживал конфликт между своей нормальной человеческой совестью
-- естественным человеческим стремлением к добру и истине -- и средой, в
которой жил, к которой принадлежал, в которой проявлял свою активность,
конфликт с движением, заключенным в тиски абстрактных целей и прикованным к
реальным возможностям. Но в моем сознании это проявлялось иначе: как
противоречие между желанием улучшить мир и движение, к которому я
принадлежу, и непониманием тех, от кого зависят решения.
Опасения росли с каждой минутой, с каждым метром, приближавшим меня к
Москве.
Подо мною бежала земля, пустая и безлюдная, черная после только что
стаявшего снега, изрытая потоками, а во многих местах и бомбами. И небо
было облачное, сумрачное, непроницаемое. Не было ни неба, ни земли -- я
двигался по нереальному миру, он мне, может быть, снился, но я ощущал его
более реально, чем все, до тех пор пережитое. Я летел, качаясь между небом
и землей, -- между своей
74
--------------------------------
совестью и делами, между стремлениями и возможностями. В моей памяти
осталась только эта нереальная и мучительная качка. Не было прежних
славянских увлечений, почти не было революционных увлечений, как во время
первой встречи с русской, советской землей и ее вождем.
А тут еще страдания Тито. Измученный, зеленый, он с предельным напряжением
воли произнес приветственную речь и совершил церемонии.
Молотов, возглавлявший прием, холодно пожал мне руку, даже не улыбнувшись,
чтобы показать, что мы знакомы. Было неприятно и то, что Тито отвезли на
специальную дачу, а нас, остальных, в гостиницу [LAQUO]Метрополь[RAQUO].
Соблазн и искушения все усиливались.
Они даже приобрели формы целевой акции.
На следующий день или через день в моей комнате зазвонил телефон.
Послышался обольстительный женский голос:
-- Здесь Катя.
-- Какая Катя?-- спрашиваю.
-- Ну, Катя, как будто вы меня не помните? Я хотела бы с вами встретиться,
я обязательно должна с вами встретиться!
Напряженно думаю: [LAQUO]Катя... Катя... нет, я не знаком ни с одной[RAQUO]
-- и сразу подозрение -- советская разведка устраивает мне ловушку, чтобы
потом шантажировать: в Коммунистической партии Югославии строго следят за
личной моралью. Для меня не было ни новым, ни странным, что
[LAQUO]социалистическая[RAQUO] Москва, как и любой миллионный город, кишит
незарегистрированными проститутками. Но я прекрасно знал, что с
иностранцами высокого ранга, о которых здесь заботятся и которых охраняют
лучше, чем где-либо в мире, они могут связаться только по желанию разведки.
Я делаю, что сделал бы и без этого, -- говорю спокойно и коротко:
-- Оставьте меня в покое! -- и опускаю трубку.
Я думал, что этот незамысловатый и грязный прием применили только ко мне.
Но поскольку я занимал руководящее положение в партии, я счел своей
обязанностью проверить, не было ли чего подобного с Петровичем и Андреевым.
Хотелось мне и пожаловаться им, как людям. Да, им также звонила, но не
Катя, а Наташа или Вава! Я им все разъяснил и почти приказал не входить ни
с кем в контакт.
А у самого смешанные чувства -- облегчение, что
75
--------------------------------
прицел взят не только на меня, и одновременно усиление тревоги: почему,
зачем все это?
Мне даже в голову не приходило спросить у доктора Шубашича, не пытались ли
подойти и к нему. Он не коммунист, и мне неудобно раскрывать перед ним в
неприглядном виде Советский Союз него методы -- тем более что они
направлены против коммунистов. Но в то же время я был убежден, что Шубашичу
никакая Катя не звонила.
Я еще не был способен сделать вывод, что именно коммунисты и есть цель и
средство, при помощи которого должна быть обеспечена советская гегемония в
странах Восточной Европы. Но я уже подозревал это, ужасаясь таким методам и
восставая против превращения моей личности в орудие.
Тогда я еще был способен верить, что могу одновременно быть и коммунистом и
свободным человеком.
|
BIGLIB
