 |
В связи с этим весьма значительным, а может быть, и решающим, был для меня
такой случай.
Во время так называемого Четвертого наступления, в марте 1943 года, дошло
до переговоров между Верховным штабом и местным немецким командованием.
Поводом для переговоров был обмен пленными, а суть сводилась к тому, что
немцы должны признать за партизанами права воюющей стороны, что прекратило
бы взаимные убийства раненых и пленных. Кроме того. Верховный штаб, главные
силы революционных войск и тысячи раненых находились тогда в смертельной
опасности, и нам была крайне необходима любая передышка. Обо всем этом надо
было сообщить Москве. Но мы понимали -- Тито потому, что знал Москву, а мы
с Ранковичем более подсознательно, -- что ей не следует говорить всей
правды. Было сообщено только, что мы ведем с немцами переговоры об обмене
пленными.
Но в Москве даже не попытались войти в наше положение, тут же в нас
усомнившись, и -- несмотря на уже пролитые нами потоки крови -- ответили
нам очень резко. Я помню, как на мельнице возле реки Рамы, незадолго до
нашего прорыва через Неретву в феврале 1943 года, реагировал на все это
Тито:
[LAQUO]Мы обязаны заботиться в первую очередь о своей армии и своем
народе[RAQUO].
Это было в первый раз, когда кто-то из членов Центрального комитета открыто
высказал несогласие с Москвой. Тогда впервые и меня осенила мысль,
независимо от слов Тито, хотя и не без связи с ними, что не может быть речи
о полном согласии с Москвой, если мы хотим вы-
14
--------------------------------
жить в смертельной схватке враждующих миров. Больше Москве мы об этом
ничего не сообщали, а я под вымышленной фамилией еще с двумя товарищами
отправился на переговоры с немецким командованием.
29 ноября 1943 года в Яйце на второй сессии Антифашистского веча были
вынесены решения, фактически означавшие узаконение нового социалистического
и государственного порядка в Югославии. Одновременно был сформирован
Национальный комитет как временное правительство Югославии. Во время
подготовки этого решения Центральный комитет коммунистической партии на
своем заседании постановил, что Москве ни о чем сообщать не следует, пока
все не будет закончено. Из предыдущего опыта с Москвой и из направления ее
пропаганды мы знали, что она не будет в состоянии понять этого. И
действительно, реакция Москвы на решения в Яйце была до такой степени
отрицательной, что радиостанция [LAQUO]Свободная Югославия[RAQUO],
обслуживавшая из Советского Союза повстанческое движение в Югославии, часть
этих решений даже не передала в эфир. Советское правительство,
следовательно, не поняло самого важного шага югославской революции -- шага,
который превращал революцию в новый строй и выводил ее на международную
арену. Только после того как стало очевидным, что Запад на решения в Яйце
реагирует сочувственно, Москва изменила свою позицию и примирилась с
действительностью.
Но несмотря на горечь этого опыта, все значение которого югославские
коммунисты смогли до конца понять только после разрыва с Москвой в 1948
году, несмотря на различные формы существования, мы считали себя не только
идейно связанными с Москвой, но и ее самыми верными последователями. Хотя
действительность, революционная и иная, все последовательнее и непримиримее
отделяла югославских коммунистов от Москвы, именно в своих революционных
успехах они видели подтверждение связи с Москвой и с идеологическими
схемами, ею предписанными. Москва была для них не только политическим и
духовным центром, но и осуществлением поистине абстрактного идеала --
[LAQUO]бесклассового общества[RAQUO], чего-то, что не только делало легкими
и приемлемыми их жертвы и страдания, но и оправдывало в их глазах
собственное существование.
Это была партия не только идеологически сплоченная, как советская, но и
верная советскому руководству, что
15
--------------------------------
было одним из ее главных созидательных элементов и активности. Сталин
представлялся не только неоспоримым и гениальным вождем, но и воплощением
самой идеи и мечты о новом обществе. Это обожествление личности Сталина и
безусловное принятие всего, происходившего в Советском Союзе, приобретало
иррациональные формы и масштабы. Любое действие советского правительства --
скажем, нападение на Финляндию, все отрицательное в Советском Союзе,
например, судебные расправы и чистки -- получало оправдание, еще более
странным являлось то, что коммунистам удавалось убеждать самих себя в
целесообразности и справедливости всех этих мероприятий или, что еще проще,
вытеснять из своего сознания и забывать неприятные факты.
Между нами, коммунистами, были и люди с развитым эстетическим вкусом, с
глубоким знанием литературы и философии, но, несмотря на это, мы все же
были воодушевлены не только взглядами Сталина, но и
[LAQUO]совершенством[RAQUO] формы их изложения. Я и сам в дискуссиях часто
указывал на кристальность стиля, на несокрушимость логики и гармонию
изложения сталинских мыслей как выражение глубочайшей мудрости, хотя для
меня и тогда не составило бы большого труда определить, -- если бы дело
касалось другого автора, -- что на самом деле это бесцветная ограниченность
и неуместная смесь вульгарной журналистики с Библией. Иногда это принимало
комические формы: всерьез считали, что война окончится в 1942 году, потому
что так сказал Сталин. Когда же этого не произошло, пророчество было
забыто, причем прорицатель ничего не потерял от своего сверхчеловеческого
могущества. С югославскими коммунистами происходило то же, что происходило
за всю долгую человеческую историю с теми, кто свою судьбу и судьбу мира
подчинял одной-единственной идее. Сами того не замечая, они создавали в
своем воображении Советский Союз и Сталина такими, какими они были
необходимы для их борьбы и ее оправдания.
Югославская военная миссия направлялась, следовательно, в Москву с
идеальными представлениями о советской власти и Советском Союзе, с одной
стороны, и с собственными насущными нуждами -- с другой. Внешне она не
отличалась от миссии, направленной к британцам, но по своему составу и
взглядам одновременно представляла и неофициальную связь с политическим
руковод-
16
--------------------------------
ством своих единомышленников. Проще: миссия должна была иметь одновременно
и военный, и партийный характер.
2
Поэтому, совсем не случайно, Тито, кроме генерала Велимира Терзича,
назначил в миссию и меня как крупного партийного работника -- уже в течение
нескольких лет я входил в высшее партийное руководство. И другие члены
миссии были отобраны таким же способом -- партийные или военные
руководители, а среди них и один специалист по финансам. В миссию входил и
атомный физик Павле Савич -- фактически для того, чтобы продолжать в Москве
свою научную работу. Все мы, конечно, были в форме -- у меня был чин
генерала. Думаю, что выбор пал на меня еще по той причине, что я хорошо
знал русский язык -- я выучил его в тюрьме, -- и потому, что я никогда
раньше не ездил в Советский Союз и не был отягощен ни фракционным, ни
уклонистским прошлым. Другие члены миссии тоже никогда не бывали в
Советском Союзе, и русского языка никто из них хорошо не знал.
Было начало марта 1944 года.
Несколько дней ушло на созыв членов миссии и на их подготовку. Наше
обмундирование было старым и не единообразным, и, поскольку не было
подходящего сукна в достаточном количестве, новые мундиры нам переделали из
трофейных итальянских. Надо было еще выправить документы для проезда через
британские и американские зоны. На скорую руку их отпечатали -- это были
первые паспорта нового югославского государства с личной подписью Тито.
Почти само собой возникло предложение привезти Сталину подарки. Но какие и
откуда? В непосредственных окрестностях -- Верховный штаб находился тогда в
Дрваре -- села были почти все сожжены и ограблены, местечки опустошены. Но
решение нашлось: отвезти Сталину одну из винтовок, сделанных на
партизанской фабрике в Ужице в 1941 году, -- винтовку отыскали с превеликим
трудом. А из сел начали поступать подарки -- торбы, вышитые рушники,
народная одежда и обувь. Мы отобрали лучшее (к лучшему относились опанки^*
из сыромятной кожи), все
--------------------------------
^*Кожаные лапти. (Прим. пер.)
17
--------------------------------
было сиротским и убогим. Но именно потому, что вещи были такими --
выражением народной простосердечности, -- мы решили, что их надо взять с
собой.
У миссии было задание стремиться получить всестороннюю советскую помощь для
Народно-освободительной армии Югославии. Одновременно Тито поручил нам,
через советское правительство или по другим каналам, добиваться помощи
УНРРА для освобожденных территорий Югославии. От советского правительства
надо было запросить заем в двести тысяч долларов на расходы наших миссий на
Западе. Тито подчеркнул и обязал нас заявить, что эту сумму, как и расходы
на помощь медикаментами и оружием, мы возвратим после освобождения страны.
Миссия должна была отвезти с собою архив Верховного штаба и Центрального
комитета Коммунистической партии.
И, что самое важное, надо было прозондировать возможности признания
Национального комитета как временного законного правительства и повлиять в
этом направлении через Москву на западных союзников.
Связь с Верховным штабом миссия должна была поддерживать через советскую
миссию в Югославии. Можно было использовать и старую связь через Коминтерн.
Но кроме этих заданий в связи с миссией Тито при прощании поручил мне
разведать у Димитрова или Сталина, если мне удастся к нему попасть, нет ли
каких-либо упреков в адрес нашей партии.
Это распоряжение Тито было чисто формальным подчеркиванием
дисциплинированности по отношению к Москве. Он сам, конечно, был глубоко
уверен, что Коммунистическая партия Югославии, и только она одна, блестяще
выдержала испытания. Был разговор и о югославской политической эмиграции.
Тито считал, что не следует впутываться во взаимные обвинения, в
особенности же если это связано с советскими партийными органами и
руководителями. Одновременно Тито подчеркнул, что следует опасаться
секретарш, так как они бывают разные, что я воспринял не только как заботу
об уже традиционной партизанской морали, но и как предупреждение всего, что
могло бы угрожать авторитету и особенностям югославской партии и
югославского коммуниста.
Все мое существо трепетало в радостном предчувствии скорой, очень скорой
встречи с Советским Союзом, пер-
18
--------------------------------
вой такой страной в истории человечества. Моя вера была тверже гранита, это
была неомраченная вера мечтателей, борцов и мучеников -- во имя нее и я
томился и подвергался истязаниям в темницах, ненавидел и проливал
человеческую кровь, не жалея крови собственных братьев.
Но была и печаль -- я оставлял своих товарищей в разгаре боев, а свою землю
в смертельной схватке, полем битвы и пожарищем.
Я попрощался с советской военной миссией сердечнее, чем обычно после встреч
с ее представителями, обнял друзей, тоже опечаленных, и направился к
полевому аэродрому возле Босанского Петровца. Здесь мы провели весь день,
осматривали аэродром, разговаривая с обслуживающим его персоналом, имевшим
уже вид и навыки спецслужбы, и с крестьянами, освоившимися с новой властью,
поверившими в неизбежность ее победы.
Здесь в последнее время по ночам регулярно приземлялись британские
самолеты, но не часто -- самое большее один-два в ночь, забирали раненых и
редких пассажиров, доставляли грузы, чаще всего санитарные. Один из
|
BIGLIB
