 |
самолетов выгрузил недавно джип -- подарок британского командования Тито.
Месяц тому назад, в полдень, самолетом на лыжной установке на этот аэродром
спустилась советская военная миссия; это был -- принимая во внимание рельеф
местности и другие условия -- подвиг, но одновременно и необычный парад
из-за большого количества британских истребителей, сопровождавших самолет
миссии.
Спуск и взлет своего самолета я тоже воспринял как подвиг -- чтобы
спуститься в узкую, неровную долину или вылететь из нее, самолет должен был
проходить непосредственно над острыми гребнями скал.
Но какой печальной, потонувшей во мраке была моя земля! Горы, бледные от
снега и изрытые черными ущельями, долины, погруженные во тьму без капли
света до самого моря и дальше. Внизу война, ужасная, самая ужасная из всех,
даже для этой земли, привыкшей к походам, к дыханию битв и восстаний. Народ
схватился с завоевателем, а еще более жестоко режутся между собой родные
братья. Когда же загорятся огни по селам и местечкам моей земли? Перейдет
ли она от ненависти и смерти к радости и покою?
Сначала мы остановились в Бари в Италии, где была крупная база югославских
партизан -- больницы, продо-
19
--------------------------------
вольственные и вещевые склады. Оттуда мы летели в Тунис -- окольным путем
из-за немецких баз на Крите и в Греции, задержались ненадолго на Мальте как
гости британского коменданта и снизились на привал возле Тобрука, когда
дымный пожар из рыжей каменной пустыни облизывал все небо.
На другой день мы прибыли в Каир. Британцы нас поместили незаметно в отеле
и предоставили в наше распоряжение автомобиль. Лавочники и прислуга, видя
пятиконечные звезды, принимали нас за русских. Но приятно было слышать --
после того как мы поспешно объясняли, что мы югославы, или произносили имя
Тито, -- что они знают о нашей борьбе. В одной лавке нас встретили
ругательствами на нашем родном языке, которые продавщица, ничего не
подозревая, выучила от эмигрантов офицеров. Была там и группа этих
офицеров, которые высказались за Тито, охваченные желанием бороться и
тоской по своей измученной стране.
Узнав, что в Каире начальник УНРРА Леман, я попросил советского посла
отвезти меня к нему -- изложить наши пожелания. Американец принял нас
сразу, но холодно, сказал, что наши требования рассмотрят на предстоящем
совещании УНРРА и что УНРРА в принципе сотрудничает только с легальными
правительствами.
Как бы для того, чтобы мои примитивные и вызубренные понятия о западном
капитализме -- этом непримиримом враге любого прогресса и всех слабых и
угнетенных -- подтвердились уже при первой встрече с его представителями,
господин Леман принял нас лежа. У него была в гипсе нога, и его страдания
от боли и от жары я принял за недовольство нашим посещением. Вдобавок ко
всему его переводчик на русский язык, похожий на волосатого громилу, был
для меня прообразом бандита из ковбойских фильмов.
В действительности же мне нечего было жаловаться на посещение Лемана -- я
был выслушан и мне пообещали, что наш вопрос рассмотрят.
Три дня в Каире мы, конечно, использовали для осмотра исторических
достопримечательностей, а также посетили первого руководителя британской
миссии в Югославии майора Дикина -- он пригласил нас на обед в узком кругу.
Из Каира мы прилетели на британскую базу Хаббания возле Дамаска.
Представители британского командования
20
--------------------------------
не захотели везти нас в Дамаск, сказав, что там не совсем безопасно. Это мы
восприняли как сокрытие колониалистского террора, который, очевидно,
проводится там не менее жестоко, чем немецкая оккупация в нашей стране.
Британцы нас пригласили на спортивные состязания своих солдат. Мы получили
места рядом с комендантом. Перетянутые поясами, застегнутые до горла, мы
были смешны самим себе, а наверное, и вежливым, державшим себя совсем
непринужденно англичанам.
К нам приставили майора, веселого добродушного дядечку, который все
извинялся, что плохо говорит по-русски. Он забыл даже то, что выучил во
время интервенции в Архангельске. Он был в восторге от русских -- их
делегации тоже остановились в Хаббании. Но восторгался не их социальной
системой, а простотой и решительностью, с которой они осушали -- [LAQUO]За
Сталина, за Черчилля![RAQUO] -- громадные стаканы водки или виски.
Майор спокойно, но не без гордости рассказывал о борьбе против местных
повстанцев, подстрекаемых немецкими агентами, -- ангары были действительно
изрешечены пулями.
Закосневшие в своем доктринерстве, мы считали, что невозможно, а главное,
неразумно жертвовать собою [LAQUO]за империализм[RAQUO] -- так мы называли
борьбу Запада. Но внутренне мы восхищались геройством и стойкостью
британцев: малочисленные, без надежды на помощь, они боролись и победили в
отдаленных и знойных азиатских пустынях. Если я и не сумел тогда сделать
более глубоких выводов, то все же это повлияло на мою позднейшую веру в то,
что нет одного-единственного идеала и что на земле много -- бесконечное
множество -- ценностных систем.
Мы относились к британцам с недоверием и чуждались их, но особенно мы
опасались и примитивно представляли себе их разведывательную службу --
[LAQUO]Интеллидженс сервис[RAQUO]. Это была смесь начетнических упрощений,
влияния сенсационной литературы и растерянности новичков в большом мире.
Конечно, мы так не опасались бы, не будь с нами этих мешков с архивом
Верховного штаба. А в них были и телеграммы, которыми мы обменивались с
Коминтерном. Подозрительным казалось и то, что британские военные власти
смотрели на эти мешки так, как будто там были сапоги или консервы. Я их,
конечно, всю дорогу держал возле себя, а, чтобы не оставаться одному на
ночь, в моей
21
--------------------------------
комнате спал Марко [LAQUO]Пипер[RAQUO], член партии с довоенных времен,
черногорец, человек простой, преданный и храбрый.
И вот однажды ночью в Хаббании кто-то тихо отворил дверь моей комнаты. Я
почувствовал это, хотя дверь не скрипнула, увидел фигуру туземца,
освещенную луной, и, запутавшись в пологе от комаров, крикнул, выхватив
из-под подушки пистолет. Марко вскочил -- он ложился одетым, -- но
незнакомец как сквозь землю провалился.
Туземец, наверное, заблудился или хотел что-нибудь украсть. Но мы, конечно,
увидели в этом руку британского шпионажа и усилили свою и без того
неусыпную бдительность. Мы были счастливы, что британцы на следующий день
предоставили нам самолет в Тегеран.
Тегеран, там, где мы ехали по нему -- от советской комендатуры до
советского посольства, -- был уже частью Советского Союза. Советские
офицеры приняли нас с искренней сердечностью, в которой чувствовалось и
традиционное русское гостеприимство, и солидарность борцов за общие идеалы
в разных частях света. В советском посольстве нам показали круглый стол, за
которым шла Тегеранская конференция, и комнатку на первом этаже, где
останавливался Рузвельт, -- там сейчас никто не жил и все сохранялось, как
было при нем.
Наконец советский самолет понес нас к Советскому Союзу -- воплощению нашей
мечты, нашей надежде. И чем глубже мы тонули в его серовато-зеленых
просторах, тем сильнее охватывало меня новое, до той поры лишь смутно
угадывавшееся чувство, -- что я возвращаюсь на древнюю, незнакомую свою
родину.
Мне всегда были чужды любые панславянские чувства. В тогдашних московских
панславянских идеях я видел только возможность мобилизовать против
германского нашествия консервативные силы. Но это ощущение было чем-то
другим, более глубоким, и не вмещалось в рамки моей принадлежности к
коммунизму. Я смутно припоминал, что уже три столетия югославские мечтатели
и борцы, государственные мужи и властители -- чаще всего владыки измученной
Черногории -- совершали паломничества в Россию, надеясь найти там понимание
и спасение. Не иду ли и я их путем? И не это ли родина наших предков,
выброшенных неизвестной силой на балканский сквозняк? Россия никогда не
понимала южных славян и их стремлений -- потому что она была царской и
помещичьей, думал
22
--------------------------------
я. Но я твердо верил, что все социальные и иные причины этих и вообще всех
конфликтов Москвы с другими народами наконец устранены. Я воспринимал это
тогда как осуществление общечеловеческого братства и как свое воссоединение
с праисторической славянской семьей.
Но ведь это не только родина моих прадедов, а и борцов, гибнущих за
подлинное всеобщее братство и бесповоротное господство человека над вещами.
Я сливался с разливами Волги и с бескрайними серыми равнинами как с
собственным прабытием -- какими-то мне до той поры самому неизвестными
тайниками души. Мне приходила мысль поцеловать русскую советскую землю, как
только я ступлю на нее, что я непременно и сделал бы, если бы это не
выглядело религиозно или еще хуже -- театрально.
В Баку нас встретил комендант -- молчаливый великан-генерал, огрубевший от
казарм, войны и службы, -- олицетворение великой страны в беспощадной
борьбе против опустошительного нашествия. Грубовато-сердечный, он все
удивлялся нашей почти стыдливой сдержанности:
[LAQUO]Что за народ -- не пьют, не едят! А мы, русские, хорошо едим, еще
лучше пьем, а лучше всего деремся![RAQUO]
Москва была темной, сумрачной и удивила нас множеством низких зданий.
Но какое это имело значение? Что могло сравниться с устроенной нам встречей
-- почестями по рангу и сердечностью, намеренно сдержанной в связи с
коммунистическим характером нашей борьбы? Что могло сравниться с гигантской
войной, которую мы считали последним великим искушением человечества,
которая была нашей жизнью, нашей судьбой? Не бледно ли и незначительно все
остальное в сравнении с реальностью, ставшей, наконец, здесь, в советской
стране, нашей и общечеловеческой, -- превратившейся из страшного сна в
спокойную и радостную явь?
3
Нас поместили в Центральном Доме Красной Армии -- ЦДКА, где останавливались
советские офицеры. Питание и все остальные условия были прекрасными. Нам
дали в пользование автомашину с шофером Пановым, челове-
23
--------------------------------
ком средних лет, с самостоятельным мышлением, хотя и не без чудачеств.
Через офицера связи, капитана Козовского, молодого и красивого парня,
гордого своим казацким происхождением -- тем паче, что казаки в этой войне
[LAQUO]смыли[RAQUO] свое контрреволюционное прошлое, -- мы могли в любое
время получить места в театре, кино и где угодно.
Но более серьезного контакта с советскими руководителями завязать нам никак
не удавалось, хотя я сразу просил приема у В. М. Молотова, в то время
наркома иностранных дел, а по возможности и у И. В. Сталина, председателя
правительства и Верховного Главнокомандующего вооруженными силами. Тщетны
были и мои попытки сообщить о наших пожеланиях и нуждах обходными путями.
Меньше всего могло мне помочь югославское посольство, формально все еще
королевское, несмотря на то что посол Симич и немногочисленные служащие
примкнули к маршалу Тито. Хотя им и оказывали внешние знаки уважения, но
они были еще беспомощнее нас.
Через югославскую партийную эмиграцию тоже ничего нельзя было сделать. Она
очень поредела в результате чисток; самой выдающейся личностью был там
Велько Влахович. Мы были одного возраста, оба черногорцы и оба участники
революционного студенческого движения против диктатуры короля Александра.
Он был инвалидом испанской гражданской войны, а я прибыл с войны еще более
страшной. Он обладал высокими моральными качествами, широким образованием,
был умен, но слишком дисциплинирован и не мыслил самостоятельно. Руководил
он радиостанцией [LAQUO]Свободная Югославия[RAQUO], и сотрудничество с ним
было очень полезным. Но связи его не поднимались выше Георгия Димитрова,
который -- поскольку Коминтерн был распущен -- руководил вместе с
|
BIGLIB
