 |
различия, что и в королевской югославской армии, но, натолкнувшись на
сопротивление Влаховича, согласились ввести знаки Народно-освободительной
армии. Договориться об этих знаках в телеграммах было трудно. Влахович все
же сделал что мог -- знаки были смесью фантазии и компромисса. По нашему
настоянию был разрешен наконец и этот вопрос.
Других существенных проблем в бригаде не было, если не считать нашего
недовольства тем, что в ней остался старый командир. Но русские его
защищали, говоря, что он раскаялся и положительно воздействует на людей. У
меня создалось впечатление, что Месич был глубоко деморализован и что он,
как и многие другие, сменил вехи, чтобы избежать лагеря военнопленных.
Своим положением он и сам не был доволен, так как всем было ясно, что его
значение в бригаде было ничтожным, чисто формальным.
Бригада стояла вблизи Коломны в лесу. Размещена она была в землянках и
проходила обучение, не обращая внимание на жестокую русскую зиму.
Вначале меня удивила суровая дисциплина, царившая в бригаде, -- было
противоречие между целями, которым должна была служить эта часть, и
способом, которым убеждали личный состав поверить в эти цели. У нас в
партизанских частях царили товарищество и солидарность, а строгие наказания
применялись лишь в случаях грабежа и дисциплинарных проступков. Здесь же
все базировалось на слепом подчинении, которому могли бы позавидовать
пруссаки Фридриха II. Ни намека на сознательную дисциплину, которой мы
научились в Югославии и которой учили других. Но и тут мы ничего не могли
изменить -- ни в отношении непомерно строгих советских инструкторов, ни в
отношении бойцов, которые вчера еще сражались на стороне немцев. Мы
произвели смотр, произнесли речи, кое-как обсудили проблемы и оставили все
без изменения. Состоялся и неизбежный пир с офицерами -- они быстро
перепились, поднимая здравицы за Тито и Сталина и лобызаясь во имя
славянского братства.
Между прочим, одной из побочных наших задач была разработка первых орденов
новой Югославии. Нам и здесь пошли навстречу, а что ордена -- особенно
[LAQUO]В память 1941 года[RAQUO] -- получились плохими, то виной этому не
столько советская фабрика, сколько наша скромность и бедность рисунков,
привезенных из Югославии.
35
--------------------------------
Надзором за подразделениями из иностранцев ведал генерал НКВД Жуков.
Стройный и бледный блондин, еще молодой и очень находчивый, не без юмора и
тонкого цинизма -- свойств, нередких среди работников секретных служб. Про
югославскую бригаду он сказал мне:
-- Она совсем неплоха, если учесть материал, которым мы располагали.
И это было правдой. Бригада позже, в боях против немцев в Югославии, не
оказалась на высоте, хотя и понесла громадные потери, -- не столько из-за
боевых качеств личного состава, сколько из-за уродливости ее организации и
отсутствия опыта взаимодействия с армией, отличающейся от советской, и еще
потому, что война велась здесь иначе, чем на Восточном фронте.
Генерал Жуков тоже устроил в нашу честь прием. Военный атташе Мексики в
разговоре со мной предложил помощь, но ни он, ни я, к сожалению, не могли
сообразить, как доставить эту помощь борцам в Югославии.
Перед отъездом из Москвы я был на обеде у генерала Жукова. Он занимал с
женой двухкомнатную квартирку. Она была удобно, но скромно обставлена, хотя
по московским условиям, да еще в военное время, казалась почти роскошной.
Жуков был отличным служакой и на основе опыта больше верил в силу, чем в
идеи как средство осуществления коммунизма. Наши отношения приобрели
оттенок какой-то интимности и в то же время сдержанности, так как ничто не
могло устранить различий в наших привычках и точках зрения, -- политическая
дружба ценна, только если каждый остается самим собой.
На прощание Жуков подарил мне офицерский автомат -- скромный, но
соответствующий обстоятельствам подарок.
Была у меня тогда и встреча совсем иного характера -- с органами советской
разведки. Через капитана Козовского со мной в ЦДКА познакомился скромно
одетый человечек, который не скрывал, что говорит от имени органов
госбезопасности. Мы условились встретиться на следующий день, с применением
такого количества конспиративных уловок, что я -- именно потому, что много
лет сам был подпольщиком, -- увидел в этом излишние и шаблонные усложнения.
В ближнем переулке меня ждал автомобиль, затем, после петляния по городу,
мы перешли в другой, покинули его на одной из улиц огромного города и
пешком вышли на следующую, где нам из окна
36
--------------------------------
громадного дома сбросили ключ, которым мы открыли большую роскошную
квартиру на третьем этаже.
Хозяйка квартиры -- если это была хозяйка -- была одной из тех северных
блондинок с прозрачными глазами, которых полнота делает только более
красивыми и мощными. Но ее бодрая красота, по крайней мере при встрече со
мной, не играла никакой специальной роли. Оказалось, что она рангом выше,
чем приведший меня, -- она спрашивала, а он записывал. Их больше
интересовало, кто у нас в руководящих органах коммунистической партии и что
это за люди, чем сведения о других югославских партиях. У меня было
неприятное ощущение полицейского допроса, но я знал, что, как коммунист,
обязан дать требуемые сведения. Если бы меня вызвал кто-нибудь из членов
Центрального Комитета ВКП(б), я не стал бы сомневаться. Но зачем данные о
коммунистической партии и руководящих коммунистах этим людям, если их
обязанность -- борьба с врагами Советского Союза и возможными провокаторами
в коммунистических партиях? Я все же отвечал на вопросы, избегая любых
точных и, во всяком случае, отрицательных оценок, особенно же всего, что
касалось внутрипартийных трений. Делал я это из моральных соображений, не
желая говорить о своих товарищах что бы то ни было без их ведома, из
внутреннего протеста вводить в свой интимный мир и посвящать во внутренние
дела моей партии тех, кто не имел на это права. Мое неприятное ощущение
передалось, конечно, и хозяевам -- рабочая часть встречи продолжалась не
более полутора часов и затем перешла в менее напряженную товарищескую
беседу за чаем с печеньем.
Зато с советскими общественными деятелями я встречался чаще и ближе.
В то время в СССР контакты с иностранцами из союзных государств не были так
строго ограничены.
Потому что была война, и мы -- представители единственной партии и
единственного народа, поднявших восстание против Гитлера, -- возбуждали
любопытство многих людей. К нам приходили писатели в поисках новых идей,
киноработники в поисках интересных сюжетов, журналисты за материалами для
статей и информацией, молодые люди и девушки с просьбой помочь им попасть в
Югославию в качестве добровольцев.
37
--------------------------------
[LAQUO]Правда[RAQUO], наиболее значительная газета, хотела получить от меня
статью о борьбе в Югославии, [LAQUO]Новое время[RAQUO] -- о Тито.
И в первом и во втором случае во время редактирования этих статей я
встретился с трудностями.
[LAQUO]Правда[RAQUO] вычеркнула главным образом все, имевшее отношение к
характеру борьбы и ее политическим последствиям. Подгонка статей под
партийную линию практиковалась и в нашей партии. Но это делалось только при
резких отклонениях и в случае деликатных вопросов. [LAQUO]Правда[RAQUO] же
выбросила все, что касалось сути нашей борьбы -- новой власти и социальных
перемен. Она шла даже так далеко, что изменяла мой стиль, выбрасывая каждый
необычный образ, сокращая фразы, изменяя обороты. Статья стала серой и
бестемпераментной. После спора с одним из сотрудников я согласился и
разрешил уродовать статью -- не имело смысла портить из-за этого отношений
и лучше было опубликовать хоть это, чем вообще ничего.
С [LAQUO]Новым временем[RAQUO] пришлось сражаться еще упорнее. Там
несколько меньше оскопили мой стиль и темперамент, но смягчили или
вычеркнули почти все места, где говорилось об особом и исключительном
значении личности Тито. На первой встрече с одним из сотрудников
[LAQUO]Нового времени[RAQUO] я согласился с изменением каких-то
несущественных мелочей. Но только на второй -- когда я понял, что в СССР
нельзя хвалить никого, кроме Сталина, и когда сотрудник так открыто и
сказал: [LAQUO]Это неудобно из-за товарища Сталина, так у нас
принято![RAQUO] -- я согласился и на остальные поправки, кстати, еще и
потому, что в статье была сохранена ее суть и колорит.
Для меня и для других югославских коммунистов ведущая роль Сталина была
неоспоримой. Но мне все-таки было непонятно, почему нельзя возвеличивать и
других коммунистических вождей -- в данном случае Тито, -- если они с
коммунистической точки зрения этого заслуживают.
Следует добавить, что сам Тито статьей был очень польщен и что в советской
печати, насколько мне известно, никогда еще не была опубликована столь
высокая оценка какого бы то ни было другого деятеля -- во время его жизни.
38
--------------------------------
5
Это объясняется тем, что советская общественность -- естественно,
партийная, так как другая себя активно, открыто не проявляла, -- была
увлечена борьбой югославов. Но также и тем, что ход войны изменил атмосферу
советского общества.
Глядя в прошлое, я мог бы сказать: тогда стихийно распространилось
убеждение, что после войны, во время которой советские люди еще раз
доказали верность родине и основным идеям революции, не будет надобности в
политических ограничениях, а также идеологических и иных монополиях группки
вождей, и уж во всяком случае -- одного вождя. На глазах советских людей
менялся мир. Было очевидно, что СССР не будет больше единственной
социалистической страной и что появляются новые революционные вожди и
трибуны.
Такая атмосфера и такие настроения не только не мешали в то время
советскому руководству, а, наоборот, облегчали ему ведение войны. Было
много причин, по которым и оно само поддерживало подобные иллюзии. А кроме
того, Тито, вернее, борьба югославов изменяла отношения на Балканах и в
Средней Европе, нисколько не угрожая позициям Советского Союза, а,
наоборот, укрепляя их, и не было причин не популяризировать и не
поддерживать эту борьбу.
Но было одно еще более важное обстоятельство. Хотя советская власть,
вернее, советские коммунисты и были в союзе с западными демократиями, они
ощущали себя в этой борьбе одинокими -- только они одни сражались за свое
существование и за сохранение своего образа жизни. А так как второго фронта
не было -- вернее, не было крупных сражений на этом фронте в моменты,
решающие судьбы русского народа, -- одиноким ощущал себя и простой человек,
рядовой боец. Югославское восстание снимало это чувство одиночества и у
руководства, и у народа.
Я -- и как коммунист, и как югослав -- был тронут любовью и уважением,
которые встречал повсюду, в особенности в Красной Армии. Со спокойной
совестью записал я в книге для посетителей на выставке трофейного немецкого
оружия: [LAQUO]Горжусь тем, что здесь нет оружия из Югославии![RAQUO] --
потому что там было оружие изо всей Европы.
39
--------------------------------
Нам предложили посетить Второй Украинский фронт, которым командовал маршал
И. С. Конев.
Наш самолет спустился возле Умани, городка на Украине, -- среди опустошений
и ран, оставленных войной и бесконечной человеческой ненавистью.
Местный совет устроил нам ужин и встречу с общественными работниками
города. Ужин не мог быть веселым в запущенном, полуразрушенном здании, а
уманский священник и секретарь партии не умели скрыть взаимной неприязни,
несмотря на присутствие иностранцев и на то, что оба они -- каждый
по-своему -- боролись против немцев.
Я уже знал от советских партийных работников, что русский патриарх, как
только вспыхнула война, начал, не спрашивая разрешения правительства,
|
BIGLIB
