 |
подвал. Больше некуда.
- Нет, никакого посольства не надо, поехали обратно.
- Ну вы же сами согласились с предложением американцев,
они ждут, уже баррикаду разгородили!!!
- Возвращаемся назад, - твердо заявил Ельцин.
Поднялись наверх, Борис Николаевич пошел в кабинет. А
женщины из его секретариата уже складывали в картонные коробки
документы, канцелярские принадлежности, словом, все то, что
необходимо для работы в подполье. То есть в подвале. Там,
кстати, были установлены даже городские телефоны и, что
примечательно, все работали.
Коробки в подвал я попросил перетаскивать незаметно,
чтобы не вызвать паники у защитников Белого дома. Около
половины первого ночи, когда обстановка серьезно накалилась и
нас в очередной раз предупредили, что штурм с минуты на минуту
начнется, я предложил:
- Борис Николаевич, давайте хоть в подвал спустимся,
пересидим эту ночь. Мне важно вас сохранить. Не знаю, что
сейчас произойдет - борьба или драка, но вы лично не должны в
этом участвовать. Ваша голова ценнее всех наших голов.
Меня поддержали почти все.
В эту ночь в Белый дом добровольно пришли многие - члены
российского правительства, просто единомышленники, сотрудники
аппарата... Исчез куда-то только премьер-министр России Иван
Степанович Силаев. Дома он не ночевал, а где скрывался -
неизвестно до сих пор.
Неожиданно шеф вышел из кабинета и сказал:
- Пошли.
Тут все потянулись следом. Нас было человек двадцать. Я
попросил женщин пропустить вперед. Мы шли с коробками,
портфелями, баулами, печатными машинками, компьютерами... Мне
это шествие напоминало технически оснащенный цыганский табор.
Процессию замыкал я.
Спустились в подвал, миновали лабиринты и попали в те
самые просторные помещения, которые предназначались для Бориса
Николаевича. Там нас ждал накрытый стол. И вдруг я увидел в
этом подвале Юрия Михайловича Лужкова - он пришел вместе с
молодой женой Еленой, она ждала ребенка. Лужков, оказывается,
отсидел здесь почти час и очень обрадовался, когда мы наконец
пришли. Он ночью приехал в Белый дом и, не заглядывая в
приемную, спокойно, мирно обосновался в подвале. Юрий
Михайлович сидел с таким лицом, будто поджидал поезд и ему
было все равно - придет поезд вовремя или опоздает. Жена
захватила из дома еду.
Борис Николаевич пригласил чету Лужковых в свою компанию.
Горячих блюд не подавали. Мы жевали бутерброды, запивая их
либо водой, либо водкой с коньяком. Никто не захмелел, кроме
тогдашнего мэра Москвы Гавриила Попова - его потом двое дюжих
молодцов, я их называл "двое из ларца", - Сергей и Владимир -
еле вынесли под руки из подвала. А уборщицы жаловались, что с
трудом отмыли помещение после визита Гавриила Харитоновича.
Попов всегда выпрашивал у меня охрану - он говорил, что
боится физической боли и в случае нападения может запросто
умереть от страха. Его дача находилась в лесу, к ней вела
узкая дорога и любой хулиган, по мнению профессора, мог
сделать с ним все что угодно.
Разместив всех в "подполье", я опять поднялся наверх.
Гена Бурбулис тоже вел челночную жизнь - то спускался, то
поднимался.
В приемной президента дежурил секретарь. Кабинет Ельцина
я запер на ключ. Телефон не звонил, по телевизору ничего не
показывали, а видеомагнитофонов еще ни у кого не было. Мы
сидели в темноте и слушали раздававшиеся на улице редкие
выстрелы и крики.
Посидев в приемной, я побрел к Руцкому - его кабинет
находился в другом крыле. Мы с ним выпили по рюмочке,
посмотрели друг на друга. Настрой был боевой. Не такой,
конечно, как в октябре 93-го, когда Александр Владимирович
призывал народ штурмовать Останкино. Мы договорились с Руцким
держаться до конца.
В штабе обороны обстановка тоже была спокойной.
Сделав обход Белого дома, опять вернулся в приемную.
Секретарь доложил, что звонил председатель КГБ В. А. Крючков
спрашивал, где Борис Николаевич. Об этом я сразу доложил
Ельцину, позвонив из приемной в подвал.
Крючков внешне относился ко мне хорошо. За несколько дней
до путча Борис Николаевич был у него на приеме в КГБ. Потом
они вышли вдвоем, и Владимир Александрович особенно тепло со
мной попрощался, сказал добрые напутственные слова.
"Неспроста", - подумал я. Для нас, офицеров
госбезопасности, он был всесильным генералом могущественного
ведомства. Вдруг - такое радушие, почти дружеское общение.
Крючков, видимо, уже знал, что счет пошел на часы и грядущий
путч уничтожит самозваных демократов. Я же о путче не
догадывался, поэтому надеялся на искренность товарищеского
напутствия главы КГБ.
...Владимиру Александровичу я вскоре перезвонил и сказал,
что разговор с Ельциным возможен. Но по интонации, тембру
голоса почувствовал: пик противостояния миновал, члены ГКЧП
ищут мирные пути выхода из конфликта. А хитрая лиса Крючков
просто всех опередил.
Со слов Ельцина я понял, что разговор шел о Горбачеве - в
Форос за президентом СССР ГКЧПисты собирались послать самолет.
От нервного напряжения в эти августовские дни многие из
нас потеряли аппетит. Ельцин тоже почти ничего не ел. Пил чай,
кофе, немного коньяка. Борис Николаевич в то время вообще мало
ел и гордился, что может управлять аппетитом. Если хотел резко
похудеть, просто отказывался от еды на пару дней и внешне не
страдал.
После разговора с Крючковым Ельцин не покинул подвал. Я
тоже туда спустился. Светало. Кто спал, кто разговаривал, кто
лежал, молча глядя в потолок. Я заметил в стороне свободный
стол, чуть меньше теннисного. Лег на него, под голову подложил
спортивную сумку и минут на десять куда-то провалился. Меня
лихорадило.
В этот момент Борис Николаевич решил выйти из подземелья.
Я нехотя сполз со стола. Опять дружной гурьбой, с коробками,
печатными машинками мы двинулись обратно. Часы показывали пять
утра. Только тогда мы узнали о гибели трех ребят около туннеля
на Садовом кольце. Последним подвал покинул Гавриил
Харитонович.
Попов часто бывал у Ельцина, и я удивлялся этим
назойливым визитам - ведь дел у мэра столицы предостаточно.
Раза два Гавриил Харитонович приглашал нас в гости, на дачу.
Жена у него прекрасно готовит. Но больше всего нас поразили
дачные погреба - настоящие закрома, забитые снедью, заморским
вином, пивом... Мы с Борисом Николаевичем ничего подобного
прежде не видывали и запасы Попова воспринимали как рог
изобилия, из которого фонтанировали чудесные напитки с
экзотическими названиями.
У Гавриила Харитоновича я впервые попробовал греческую
коньячно-спиртовую настойку "Метакса". Шефу тоже понравилась
"Метакса". Впоследствии я предлагал крепкую настойку с
чем-нибудь смешивать. Мы стали "Метаксу" разбавлять
шампанским. Напиток получался не очень крепкий. И меня это,
как шефа охраны, больше всего устраивало.
...Вернувшись в родные кабинеты, все почувствовали себя
увереннее. Штурма больше не ждали. Но никто не знал, сколько
еще дней и ночей придется провести в Белом доме.
Последнюю ночь Борис Николаевич проспал на третьем этаже.
Очень тихо, при потушенных фонарях мы провели его в заднюю
комнату бывшего президентского кабинета. Со всех сторон
выставили охрану. Я же прилег только утром, растянувшись на
раскладушке. Через полчаса меня разбудили и сказали всего одно
слово: "Победа".
ПЕРЕЕЗД
По телевизору без конца повторяли исторический эпизод -
освобожденный из форосского плена Горбачев приехал в Белый
дом, а Ельцин в этот момент стоял на трибуне и подписывал Указ
о запрете КПСС.
После победы шеф решил: пришло время переехать в Кремль.
Он договорился с Горбачевым о разделе кремлевской территории:
президент СССР вместе с аппаратом оставляют за собой первый
корпус, а Борис Николаевич с подчиненными въезжает в
четырнадцатый.
Первый корпус там, где большой купол и флаг Российского
государства, а четырнадцатый расположен у Спасских ворот.
Старожилы помнят, что раньше в этом здании был Кремлевский
театр.
Ельцину выделили кабинет на четвертом этаже - светлый,
просторный. Рядом - кабинеты помощников.
Следующее условие Бориса Николаевича касалось кадровых
назначений - их теперь следовало делать сообща. Выбора у
президента СССР не было, и он согласился.
Михаил Сергеевич сразу после Фороса, за одну ночь
назначил новых министров обороны, иностранных дел и
председателя КГБ. Ельцина, естественно, такая шустрая
самостоятельность возмутила. Он решил все переделать
по-своему.
При мне в приемную Горбачева вызвали министра обороны
Моисеева, который на этом посту и суток не пробыл. Он, видимо,
предвидел грядущие должностные перемещения и со спокойным
лицом вошел в кабинет, где сидели оба президента. Горбачев
обосновался за своим письменным столом, а Ельцин рядом.
Ельцин сказал Горбачеву:
- Объясните ему, что он уже не министр.
Горбачев повторил слова Бориса Николаевича. Моисеев молча
выслушал и вышел.
В этот момент мне принесли записку от Бурбулиса. Он
грозил срочно передать ее шефу. В записке было написано, что
на пост министра обороны есть очень удачная кандидатура -
маршал Е. И. Шапошников.
Евгений Иванович отказался выполнить приказ путчистов
поднять в воздух авиацию и разбомбить Белый дом. Более того,
маршал издал собственный приказ, запрещавший вверенным ему
военно-воздушным силам вмешиваться в политический конфликт. Но
на этом заслуги Шапошникова перед победившей демократией не
заканчивались - он едва ли не самым первым подтвердил Указ
президента России о запрете КПСС.
Борис Николаевич прочитал записку и попросил, чтобы я
встретил маршала и проводят его до кабинета.
При встрече я сказал Евгению Ивановичу:
- Вы, наверное, немного удивлены приглашением в Кремль,
но скоро поймете, для чего вас столь срочно вызвали.
Шапошников увидел в приемной Моисеева и все понял. Спустя
несколько минут был подписан Указ о назначении Шапошникова
министром обороны СССР.
Тут возникла небольшая проблема - ведь во время путча
министром обороны России был назначен генерал Кобец. Его, как
и Руцкого, считали одним из организаторов обороны Белого дома.
Константин Иванович действовал, правда, гораздо осмысленнее,
но зато Руцкой мог запросто зайти к президенту и лишний раз
доложить о проделанной лично им работе.
Назначение Шапошникова означало элементарное двоевластие:
на одну армию приходилось теперь два законно утвержденных
министра обороны - российский и союзный.
От Бурбулиса поступила очередная записка. На этот раз он
сообщал, что в Генштабе в пожарном порядке уничтожают
|
BIGLIB
