 |
Кишиневе: "Чушки, проводите свой митинг в Сибири", - и кто-то
другой забил насмерть русского юношу за то, что на улице говорил
по-русски. Не русские несли плакаты: "Мигранты, вон из Литвы", и
это эстонский народный депутат написал, что русские произошли
от женщин, изнасилованных татарами. Убивают друг друга
азербайджанцы и армяне, грузины и абхазцы, грузины и осетины,
громят месхов узбеки, но не слышно, чтобы кого-то убивали русские,
зато погромы русских были в Алма-Ате, Душанбе, Туве. А беженцы
любых национальностей стекаются в Россию, особенно в Москву.
Можно сказать: какие же русские свойства здесь проявляются?
Беженцы сами едут в Москву - что же с ними делать? Но ведь не
всегда так мирно обходится. Например, когда в 1921 году голодные
беженцы из России хлынули в Грузию, там был поставлен вопрос о
закрытии границы. Наверное, были в последние годы и такие
столкновения, где инициаторами явились русские, но общий
характер событий, кажется, никак не соответствует образу
"русских фашистов". Концепция "русского фашизма" прошла первую
экспериментальную проверку...
Б. Хазанов пишет: "Берегитесь, когда вам твердят о любви к
родине: эта любовь заражена ненавистью. Берегитесь, когда
раздаются крики о русофобии: вам хотят сказать, что русский
народ окружен врагами". Но послушаем и другую точку зрения! Это
написал Розанов в 1914 году, когда наш 74-летний эксперимент был
еще в стадии подготовки: "Дело было вовсе не в "славянофильстве и
западничестве". Это - цензурные и удобные термины, покрывающие
далеко не столь невинное явление. Шло дело о нашем отечестве,
которое целым рядом знаменитых писателей указывалось понимать
как злейшего врага некоторого просвещения и культуры, и шло дело о
христианстве и церкви, которые указывалось понимать как заслон
мрака, темноты и невежества: заслон и - в существе своем -
ошибку истории, суеверие, пережиток, то, чего нет (...).
Россия не содержит в себе никакого здорового и ценного звена.
России собственно - нет, она - кажется. Это ужасный фантом,
ужасный кошмар, который давит душу всех просвещенных людей.
От этого кошмара мы бежим за границу, эмигрируем, и если
соглашаемся оставить себя в России, то ради того, единственно,
что находимся в полной уверенности, что скоро этого фантома не
будет, и его рассеем мы, и для этого рассеяния остаемся на этом
проклятом месте Восточной Европы. Народ наш есть только
"средство", "материал", "вещество" для принятия в себя единой и
универсальной и окончательной истины, каковая обобщенно
именуется "Европейской цивилизацией". Никакой "русской
цивилизации", никакой "русской культуры"... Но тут уж дальше не
договаривалось, а начиналась истерика ругательств. Мысль о
"русской цивилизации", "русской культуре" - сводила с ума,
парализовала душу".
2. "МАЛЫЙ НАРОД" СЕГОДНЯ
Отличительный признак "Малого народа" во всех исторических ситуациях -
его совершенно особенное отношение к остальному народу, как будто к
существам другой, низшей природы.
И сейчас леворадикальный политик говорит: "Они живут по-свински и, что
самое страшное, довольны этим". Экономист советует купить "им" на миллиард
дешевого ширпотреба - на несколько лет "они" будут довольны. Так говорить
мог только англичанин о неграх - да и то в прошлом веке. Явно авторы
ощущают себя не внутри, а вне этого народа. Вот идеально четкая
формулировка: "Два народа растягиваются к противоположным полюсам, чтобы
еще раз схватиться. Один народ явно многочисленнее, непоседливонепримирим,
плотояден и груб - это все прошлые и нынешние вожди партии, сам "аппарат",
идейные сталинисты, идейные националисты, славянофилы и с ними вся
необъятная Русь - нищая, голодная, но по-прежнему видящая избавление от
всех бед только в "твердой руке", в "хозяине", в петлях и тюрьмах и
иконе-вожде.
Другой народ чрезвычайно малочислен. Он видит избавление в
уничтожении власти бюрократии, в свободном и демократическом
государстве".
Мировоззрение этого течения не отягчено излишними
сложностями: ни гегельянской фразеологией, ни рассуждением о
превращении гвоздей в сюртук, ни призывами "штурмовать небо"
или картиной прыжка из царства необходимости в царство свободы.
Его можно назвать "идеологией велосипеда", ибо оно прекрасно
выражается простым и бодрым призывом: "не будем изобретать
велосипед!". Предполагается, что где-то уже готова несложная
схема, следуя которой и нужно смонтировать нашу жизнь. Любой из
них, вероятно, был бы глубоко обижен, если бы его духовную жизнь
по сложности сравнили с устройством велосипеда. Но проблемы
громадной страны, населенной сотней народов, с историей, уходящей
вглубь на тысячелетия, с многогранной культурой они призывают
трактовать на таком уровне.
Люди подобных взглядов у нас обычно называют себя
"левыми". Это очень старый термин, он во всех случаях определяет
четко очерченный тип. Так Троцкий был левее Зиновьева, Каменева и
Сталина, потом Троцкий, Зиновьев и Каменев - левее Сталина и
Бухарина и, наконец Сталин оказался левее Бухарина. До революции
эсдеки были левыми, но среди них большевики - левее меньшевиков.
Левым были и эсеры, но среди них "левыми" назывались союзники
большевиков по Октябрьскому перевороту. Термин "левые"
устойчиво характеризует определенную жизненную установку. Язык
- не "знаковая система", где можно обозначить любое понятие
любым знаком: между понятием и выражающим его словом
существует глубокая связь. По поводу слова "лево" Даль приводит
выражения: "Левой ногой с постели ступил", "левизна: неправда,
кривда". "Твое дело лево: неправо, криво". Смысл нарушения норм,
уклонения от закона тесно связан с "левым", например, современное:
"левый заработок". Латинское слово sinister, означает левый,
испорченный, несчастный, пагубный, дурной, злобный. Славянский,
германский и литовский термин соответствует латинскому laevus,
что означает левый, неловкий, глупый, зловещий. Сказано о Сыне
Человеческом: "И поставит овец по правую свою сторону, а козлов по
левую" (Матф. 25, 33). У многих первобытных народов
фундаментальную роль играет противопоставление рядов: день,
солнце, правое, прямое... - ночь, луна, левое, кривое...
До революции наш "Малый народ" (или можно было бы
сказать "Левый народ") не был однозначно партийным. Он заполнял
верхи левых партий, но в большой степени был и внепартийным.
После революции все изменилось: одна часть его вошла в правящую
партию, другая подчинилась ей как "сочувствующие" и "попутчики",
остальные были выброшены из жизни. Так, в подмороженном виде,
идеология "Малого народа" и была пронесена в теле партии через
десятилетия, пока не ожила вновь. Поэтому современный "Малый
народ" родился из партии и связан с ней общностью многих основных
черт. Их роднит отчуждение от народа и отношение к нему как к
"средству" и "материалу". Ленин пояснял Горькому свой взгляд на
"мужика" (80 процентов населения): "Ну, а по-вашему, миллионы
мужиков с винтовками в руках - не угроза культуре, нет? Вы
думаете Учредилка справилась бы с их анархизмом? Вы, который
так много - и правильно! - шумите об анархизме деревни, должны
бы лучше других понять нашу работу". Сюда же относится и образ
России как "головни", которой можно зажечь мир. Да и Бухарин -
как предлагавший переделывать человечество при помощи
расстрелов, так и в свой самый мягкий период - исходил из того,
что крестьянство надо направлять, преобразовывать, руководить
им, отказывая ему в праве на развитие согласно своим собственным
традициям и взглядам. Сталинская коллективизация была для
партии проблемой не идеологии, но тактики - поэтому она так
легко и была партией принята. И Хрущев ли, Брежнев или Андропов,
говоря о "нашем государстве", всегда отсчитывали его историю с 17-
го года. А до этого было что-то для них "не наше". Я храню
опубликованный в "Правде" ответ Брежнева на поздравления с 70-
летнем. Там нет не только намека на 1000-летнюю историю
государства, в котором он властвует, но даже ни слова об этом
государстве вообще - все только о партии и Ленине, как если бы он
был в этой стране чужаком, иноземным завоевателем. Идеология
"Малого народа" и партии едина и в убеждении, что виновник всех
неудач - народ. У Солженицына Сталин сетует: "Народ-то его
любил, это верно, но сам народ кишел уж очень многими
недостатками, сам народ никуда не годился". А сейчас наша
экономика в кризисе, так как народ ленив. По той же причине
эстрадные артисты, особенно любовно вырисовывавшие образ
дурака-алкоголика из народа, были высоко ценимы партийными
верхами, были увенчаны высшими наградами. Да это и понятно: так
утешительно, глядя на талантливо поданный образ этого серого,
неумного народа, еще раз убеждаться, что именно он причина любых
неудач.
Но когда "народ" воспринимался не как все население, а как
определенная нация, то это были русские, национальная
персонификация, архетип абстрактного "народа". У Троцкого: их
основная черта - "стадность", ленинская характеристика: народ
"великий только своими насилиями, великий так, как велик
держиморда", и так вплоть до сталинской формулы истории
России, которая заключалась, "между прочим, в том, что его все
время били...". В этом отношении А. Н. Яковлев выражал
фундаментальную партийную традицию в своей статье "Против
антиисторизма" (1972) - сигнала к разгрому группы литераторов,
заподозренных в русском патриотизме. Логично встречаем в ней и
тезис, что "справного мужика" так и надо было "порушить". И
совершенно в том же духе в статье "Синдром врага" (1990) он
набрасывает свою схему русской истории ("Возьмем хоть Россию"):
"С кем только ни воевала". "Все это формирует сознание, остается
в генофонде". "Психологически - наследие отягчающее". Как же
жить народу с отягченным генофондом: ведь гены не
перевоспитываются? (Одно утешение, что из школы знаем:
приобретенные признаки на генофонд не влияют!) Так сливается
идеология "Малого народа" и правящего партийного слоя.
Единство идеологии - причина преданной любви
современного "Малого народа" к революционному прошлому и его
героям: "бурному, почти гениальному Троцкому" или Бухарину -
"человеку, отвергающему зло" (как его назвала одна газета). Особенно
же к 20-м годам - эпохе, когда готовился прыжок на деревню,
воспитывался слой людей, для которых весь деревенский уклад жизни
был отвратителен, подлежал уничтожению. Витает надежда, что
недоделанное тогда удастся завершить сейчас: "На дворе двадцатые
годы. Не сначала, так с конца". Нам предлагают считать деятелей
той эпохи романтиками - быть может, заблуждавшимися - в
отличие от чудовища Сталина. Действительно, те люди
испытывали некий подъем, прилив энергии: это можно назвать
романтизмом, можно - одержимостью. Но ведь такой же подъем
давала и романтика "нордической расы"! Казалось бы, следует
применять одну мерку к тем, кого судили в Нюрнберге, и к тем, кто
уничтожал казаков. Или истребление мужиков - это только
ошибка романтиков? Интересно вспомнить, как всего года 3 назад
левая пресса встала стеной на защиту этих дорогих воспоминаний.
"Ни шагу назад от 37-го года!" - было тогда лозунгом дня. "Для чего
надо уравнять преступность и безнравственность Сталина с
безвыходностью (?) революционеров? - Чтобы посеять в душах
сомнение в правильности социалистического выбора". Это писалось
не в правоверной партийной газете, а в самом популярном левом
издании. Когда В. В. Кожинов высказал мысль, что сталинизм -
результат всемирного процесса, эта же пресса обвинила его в том,
что он хочет этим реабилитировать Сталина. А когда я поддержал
и развил его мысль, то моя заметка была уравновешена статьей Р.
Медведева, где он разоблачал страшную тайну, что я хочу бросить
тень на лозунг "больше социализма!" (который все они тогда
твердили). Моя старая работа "Арьегардные бои марксизма" была
перепечатана здесь, когда все левые идеологи еще мужественно вели
эти бои. Подобных примеров много. Именно мы, "консерваторы",
постепенно заставили левое течение отказаться от той
фразеологии "заветов Ленина", "социалистических идеалов" и даже,
частично, марксизма, которую многие из них сейчас уже
|
BIGLIB
