 |
отличного в других его произведениях. (Для сравнения - пушкинское
стихотворное переложение "Отче Наш": "Отец людей, Отец
Небесный..." в последних изданиях его сочинений вообще не
упоминается). Недавно я просмотрел ряд учебников литературы за
все классы: "Немытая Россия" повторяется дважды - если ученик
забыл, чтобы через несколько лет вспомнил. Что же отражает
такая сладострастная тяга к этому стихотворению, как не
русофобию?
Конечно, было и такое загадочное явление, как Чаадаев,
друживший с Пушкиным и писавший: "Мы миру ничего не дали", "мы
не дали себе труда ничего создать в области воображения". Но было
и еще ярче, Печерин: "Как сладостно отчизну ненавидеть! И жадно
ждать ее уничтоженья". Что же это доказывает? Только
существование русофобии (у Чаадаева - как одной из компонент его
загадочного мировоззрения). Так о том и статья.
Конечно, существуют явления, обладающие общими
внешними чертами, хотя и совершенно различные. Но ведь разница
чувствуется сразу! Когда Гоголь читал Пушкину "Мертвые души",
тот сначала смеялся, потом становился все печальнее и воскликнул:
"Боже, как грустна наша Россия!" Но разве мог бы кто-нибудь
сказать, что "Россия грустна", читая роман Войновича, где наши
потомки в ХХI веке питаются переработанным калом; этот
"вторичный продукт" сдают в приемные пункты, а выполнившие
норму получают право в особом чулане предаться рукоблудию. У
Гоголя ощущается ужас перед греховностью человека, для него,
конечно, - русского человека. Это "критика человека", идущая в
глубь его духовной сущности, но основанная не только на сочувствии,
но на чувстве единства с ним. Роман же Войновича содержит,
собственно, лишь, поверхностные, хоть и нечистоплотные
ругательства, бессодержательные, как ругательства,
выкрикиваемые пьяным или написанные на заборе. Сочувствию же
здесь явно нет места: всю ситуацию автор описывает, весело
похохатывая, а может быть, и со злорадством.
Казавшийся мне столь любопытным феномен "Малого
народа" не вызвал вообще никакого интереса, попыток
принципиального обсуждения. А меня-то так поразила
единообразность всех исторических реализаций этого явления! Когда
наши публицисты утверждали, что в России вообще нет
литературы, Пушкин и Лермонтов - бездарности, вся культура - у
немцев, немецкие то же писали о своей литературе, о Гете, и
культуру видели лишь во Франции, а французские - в Англии. Но я
встретил лишь возражения то поводу деталей. Наиболее
распространенное - что это неправдоподобно, будто меньшинство
могло навязать свою волю большинству, что такая мысль даже
оскорбительна для "Большого народа". Конечно, если бы речь шла о
чисто физическом столкновении, так сказать "стенка на стенку",
это был бы убедительный довод. Но ведь "Малый народ" действует
через идеологию, средства массовой информации или подпольные
партии - тут не численное соотношение решает. Ведь не удивляет
же то, что, например, отсутствие витамина В12, которого в
организме всего 1-2-миллионные доли грамма, вызывает
злокачественную анемию и смерть или что еле видимые бациллы
убивают крупное животное, - "оскорбителен" ли этот факт для
животного? В начале 80-х гг. прошлого века департамент полиции
составил список всех известных ему революционеров. Он включал
действительно подавляющее число участников революционного
движения, а всего в списке был 151 человек, это за четверть века до
революции! Наиболее ярко непонимание этой стороны социальной
жизни проявил Сталин, когда на замечание о роли папы римского
спросил иронически: "А сколько он может выставить дивизий?"
Кроме того, область деятельности "Малого народа" есть
разрушение, а оно всегда примитивнее и требует гораздо меньших
усилий, чем созидание, жизнь. Чтобы создать Пушкина, необходимы
были тысячелетия русской и мировой истории, чтобы убить -
достаточна одна пуля Дантеса.
Иногда мои критики в своих взглядах отстоят друг от друга
дальше, чем я от каждого из них. Так понятию "Малый народ"
даются две диаметрально противоположные интерпретации. Одна
- что это любое меньшинство. Например, штатный философ
"Радио Свободы" Б. Парамонов напоминает, что и апостолы
составляли меньшинство, и предлагает мне, как христианин
христианину, над этим задуматься. Но ведь "Малый народ" - это
такое меньшинство, которое стремится сохранить свою
изолированность среди остального народа, видя в этом путь к
подчинению большинства его воле. Апостолам же было завещано
проповедовать свою веру всем народам - т. е. перестать быть
меньшинством! Почему-то это очевидно нелепое возражение
повторяют многие критики. Противоположная интерпретация,
наоборот, чрезвычайно суженная, что "Малый народ" - это одни
евреи. Например, Синявский не раз так излагает мою работу:
"Малый (еврейский) народ, оказывается, ведет давнюю смертельную
борьбу с большим (русским)". Какое отношение это может иметь к
моим взглядам, если в качестве примера "Малого народа" я привожу в
своей работе пуритан во время Английской революции, в то время,
как евреи были изгнаны из Англии еще в ХIII веке, и въезд туда им был
запрещен под страхом смерти? В применении к современному
"Малому народу" я разбираю этот вопрос подробно ("Наш
современник", 1989, №6, с. 189 и №11, с. 165) и привожу ряд
соображений, почему отождествление "Малый народ" - евреи, на
мой взгляд, неверно. Вот случай, который никак уж нельзя отнести
за счет добросовестного непонимания. То же утверждение
содержится в письме за подписью 31-го автора ("Книжное
обозрение" №38, 1989). Письмо вообще содержит иногда и прямую
неправду, написано в духе писем, когда-то разоблачавших
Пастернака, Солженицына или Сахарова. К сожалению, под ним
стоит и подпись самого А. Д. Сахарова! Еще больше поражает
подпись академика Лихачева, для которого добросовестное
отношение к разбираемому источнику должно бы быть
профессиональной привычкой. Одно утешение - надеяться, что оба
они подписали письмо, не вчитываясь, положившись на
составителей.
Многие возражения остались мне просто непонятными, как
ни старался. Например, тот же философ со "Свободы" Б. Парамонов
упрекает, что мне "любезно" представление об органическом
характере общества - с его же точки зрения, "общество нельзя
понимать по аналогии с природой", так как в природе нет свободы.
Но если у Парамонова есть собака, то он должен видеть, как она все
время проявляет свободу - например, убегая от хозяина за
встречной кошкой. Именно взгляд на природу как нечто низкое,
неодушевленное породил концепцию "покорения природы",
уверенность в праве делать с нею все что захочется - то есть тот
экологический кризис, который угрожает гибелью природе и человеку,
забывшему, что он ее часть. А между тем аргумент так понравился,
что перекочевал в несколько наших статей. Но Б. Парамонов пугает
и страшнее: "Органические общества - это застойные общества".
Однако органична, прежде всего, Природа, а в ней происходят, как
известно Б. Парамонову, не застой, но - эволюция. За 4 миллиарда
лет до нас на земле еще не было жизни, за 2 миллиона - не было
человека, а совсем недавно - самого Б. Парамонова. И нет
уверенности, что природа исчерпала на нем свои творческие силы -
как сказал один герой Конан Дойла, быть может, она нам готовит
еще большие сюрпризы.
Видимо, как мои критики не понимают меня, так и я их
понять не способен. Включая и критику с использованием
христианской лексики. Например, в связи с коробящими критика
цитатами из Ветхого Завета. Что же, христиане должны
манипулировать цитатами из Писания, как марксисты своими
"классиками"? Если в Библии говорится, что царь Давид клал
побежденных под пилы, то можно попытаться уяснить себе, каково
место этих и подобных эпизодов Ветхого Завета в христианском
мировоззрении, можно, на худой конец, признать, что это нам
сейчас не понятно, но постыдно притворяться, будто это не
существует. Что уж говорить о пестрящей текстами из Писания
статье, где я уличен в жажде расправы, ненависти, в том, что я
вмешиваюсь в Божественное Домостроение, недоволен Богом,
духовно отказался от Христианства, презрел евангельские заповеди,
ношу маску инквизиторов, тайна которых "Мы с ним". "Он" же -
это сатана, принимающий вид "Ангела Света". В заключение автор
кротко напоминает, что "христиане призваны не проклинать".
(Один из героев Вальтера Скотта сказал о пуританах: они вас не
долго думая повесят, а чтобы успокоить совесть, сопроводят это
каким-нибудь текстом вроде "Тут Финеас восстал и произвел суд").
Поражает меня, что авторы хранят молчание как раз по
поводу вопросов, в которых они компетентны. Например, Синявский
не согласен со мной, что русские и украинцы изображены в
"Конармии" Бабеля существами низшего типа. Нет, говорит он,
скорее, героическими людьми. Но ведь у меня, например, приведена
цитата: "И чудовищная Россия, неправдоподобная, как стада
платяных вшей..." Синявский говорит, что Бабелем много
занимался: вот тут бы и разъяснить, что же в этом образе "скорее
героического". И как раз об этом он молчит, хотя где только не
писал и не выступал по поводу "Русофобии".
Или вот Б. Хазанов высказал очень интересную мысль,
которую я в своей работе цитирую: "Заменив вакуум, образовавшийся
после исчезновения русской интеллигенции, евреи сами стали этой
интеллигенцией". Ведь интеллигенцию можно сопоставить с
нервной системой народа. Что же это получилось за необычное
существо, у которого нервная система и тело сделаны из разного
этнического материала? Хазанов посвятил "Русофобии" особую
статью, где сравнивает меня и с Гитлером, и Розенбергом, и
Штрейхером - но вот эту интересную мысль никак не
комментирует.
Или еще: по поводу фразы Солженицына "аппарат ЧК
изобиловал латышами, поляками, евреями, мадьярами, китайцами".
Померанц уличает автора, что он "засунул опасное слово посредине,
чтобы его нельзя было выдернуть для цитирования". В "Русофобии"
я высказываю свое недоумение, почему "опасно" именно это слово,
стоящее посредине, а не все остальные? Но тщетна была надежда
получить ответ: Померанц много раз высказывался о "Русофобии",
но говорил о чем угодно, только не об этой своей фразе, смысл
которой он мог бы нам открыть. Как жаль!
Когда стало ясно, что на работу будут появляться отзывы,
я с большим интересом стал их читать, надеясь встретить
обсуждение по существу, пусть бы авторы и были со мной
полностью несогласны. Но в результате - полное разочарование.
Часто я так и не мог понять, каково же отношение авторов к
основным положениям статьи (например, как они сформулированы в
начале этой работы). Если даже принять все возражения - и про
Природу, и про Бабеля, и о Священном Писании и т. д. - все же
остается, например, непонятным: считает ли автор русофобию
реальным, весомым фактором нашей жизни? Существует ли такой
исторический феномен - "Малый народ"? Впечатление от этих
критик было другое: они стремятся внушить, что работу читать
не следует, если же кто прочел - тому лучше ее скорее забыть. А
сверх того видна в ряде случаев неприязнь к окружающему народу,
уверенность в его неполноценности и в призвании "умных людей"
решать судьбу "народа-дебила".
Особый оттенок всей дискуссии придают применяемые в ней
полемические приемы. Например, Померанц пишет: "Теперь
несколько слов о полемических хитростях. Это тоже, кстати,
черта несвободного сознания. И. Шафаревич (...) заявляет себя
человеком, далеким от "Памяти" (бедной, оклеветанной "Памяти")
- и кончает статью трегубой аллилуйей в ее честь". Прочитав, я
так и ахнул - откуда же это? Но автор приводит точную цитату:
"Верю в громадную силу памяти, в то, что каждый народ... и даже
все живые организмы... все они хранят в себе память..." А вот это:
"Все в жертву памяти твоей..." Так и Пушкин, оказывается, тайно
сочувствовал "Памяти"! Ах, неосторожные это были слова о
"полемических хитростях" и "несвободном сознании".
Еще пример. Получаю письмо за подписью Алексея Шмелева с
|
BIGLIB
