 |
14 января 1929 года в доме моего отца, священника Василия Арсентьевича
Смирнова, в селе Крутец, Александровского уезда, Владимирской области,
скончался Сергей Александрович Нилус.
Отцу моему выпала честь приютить этого замечательного человека в своем
доме, вместе с женой его Еленой Александровной, урожденной Озеровой, в
последний год жизни его, и проводить его в последний путь.
В живых, кроме меня, не осталось больше свидетелей его кончины и
последних месяцев и дней его жизни. Поэтому я считаю своим долгом написать
все, что я об этом помню.
О Сергее Александровиче мой отец и вся семья наша впервые услышали от
моего покойного мужа, Льва Александровича Орлова, который был большим его
почитателем. Он привозил нам книгу Сергея Александровича "Великое в малом",
в последнем ее издании, и ее мы с большим интересом и вниманием прочли
вслух, читая по очереди по вечерам.
Последнее издание книги "Великое в малом" отличалось от первых изданий
тем, что в него были включены "Сионские протоколы". О том, как к нему
попали "Сионские протоколы" Сергей Александрович рассказывал так:
"После того, как были изданы первые его книги, к нему пришла одна
старушка, бывшая небогатой помещицей где-то в Орловской губернии. Она
спросила, не решится ли он Сергей Александрович, поместить в своей книге и
напечатать эти протоколы. Протоколы остались у нее, после смерти сына,
который, в свою очередь, получил их от своей жены - еврейки. Когда-то, по
каким-то обстоятельствам он находился в Париже. Там его полюбила
девушка-еврейка, принявшая потом христианство и вышедшая за него замуж.
Девушка взяла протоколы тайком из стола своего отца, который был одним из
главных "сионских мудрецов", и отдала их своему жениху, сказав, что они
могут пригодиться в России.
Она тайно от родителей бежала с ним в Россию и здесь они оба умерли.
Перед смертью сын попросил мать напечатать эти протоколы. Она обращалась с
ними в различные издательства и к разным лицам, но везде получала отказ.
Тогда она обратилась к С.А.
И он их напечатал. Имена этих людей он нам не говорил, но я помню, под
протоколами было написано: "Читатель, помяни душу усопшего боярина
Алексия!" На всех эта книга произвела большое впечатление, заставила по
иному смотреть на все происходящее.
В то время мы не могли и предположить, что автор этой книги будет у нас
жить, и нам придется проводить его в последний путь.
Но пути Господни неисповедимы и все произошло именно так.
Способствовал этому целый ряд стечения различных обстоятельств. Вот как
все произошло. В 1926 году, по случаю рождения у меня первой дочери, я жила
в Крутце у родителей, так как была неопытной молодой матерью и нуждалась в
помощи моей мамы. Это было в январе 1926 года.
Вскоре отцу моему зачем-то понадобилось поехать в Александров. Возвратясь
вечером из поездки, он с волнением рассказал, что встретил в Александрове
хорошего своего знакомого, священника из села Волохова. Священник этот,
звали его о. Михаил, рассказал, что на днях, возвращаясь откуда-то домой,
он застал около своего дома двух старичков, мужа и жену, которые ждали его
возвращения, сидя на ступеньках крыльца.
Старички представились ему, и о. Михаил был поражен, услыхав, что это
писатель Нилус с женой. Фамилия была достаточно известной.
Сергей Александрович объяснил о. Михаилу, что он выслан "минус 6" из
предыдущего места жительства и ищет себе пристанище. Высланные "минус 6" не
имели права жить в шести главных городах Советского Союза.
Какие-то московские знакомые направили их в Волохово, к
своим знакомым. Но эти люди побоялись поселить у себя Сергея
Александровича и послали его к о. Михаилу, зная, что он живет один
в большом доме и думая, что тот не побоится пустить их жить у
себя.
"Но я тоже побоялся", - сказал о. Михаил. На вопрос моего
отца, где же сейчас находятся эти бедные старички, о. Михаил ему
сказал, что они уехали обратно в Москву.
Трудно себе представить, что испытали С.А. и Е.А., ожидая
на морозе о. Михаила, и каково было им потом услышать его отказ!
Но они никогда ни одним словом об этом не упомянули, не
промолвили не слова укоризны, приняв, как всегда, безропотно и это
испытание.
Рассказав нам об этом отец сказал: "А я бы не побоялся".
Обо всем услышанном я тотчас же написала мужу, правда
иносказательно: "Человек, которого ты очень уважаешь, и которого
ты был бы очень рад увидеть, был в Александрове".
Через два дня мой муж приехал и, как только мы ему
рассказали, он тотчас же пешком отправился в Волохово, - это в
18 верстах от нас, чтобы узнать адрес людей, у которых в Москве
останавливались Сергей Александрович и Елена Александровна. Адрес
ему дали, и он стремглав бросился в Москву, надеясь застать там
Сергея Александровича с женой и привезти к нам. Но оказалось, что
он опоздал и накануне его приезда они уехали в Чернигов, где нашлись
люди, которые были рады принять их у себя. Мой муж сразу же
написал в Чернигов о готовности моего отца принять С.А. и Е.А. в
своем доме и вскоре получил ответ от Сергея Александровича, в
котором тот искренне благодарил за приглашение и обещал
воспользоваться им, если будет в том нужда.
И вот, в 1928 году эта нужда настала. Сергея Александровича
выслали и из Чернигова, ввиду возросшей его известности и
авторитета.
Он написал мужу, спрашивая, не изменились ли
обстоятельства и решение моего отца, и получив от моего отца
подтверждение в неизменности этого решения, в конце апреля 1928
года С.А. приехал в Крутец, к моему отцу.
Муж поехал в Крутец вскоре после приезда С.А. и Е.А. туда,
так как очень хотел лично познакомиться с Сергеем
Александровичем.
У меня же в марте родился второй ребенок и я поехала туда
только в конце мая. В холодный ветреный майский день приехала я в
Александров. На вокзале меня встречал отец на тарантасе,
запряженной нашей доброй, смирной лошадкой.
Дорога до Александрова занимала около часа, я замерзла и все
кутала своего сына, боясь, что он простудится. А подъехав к дому, я
с удивлением увидела, что на этом ветру и холоде меня встречают
Сергей Александрович и Елена Александровна, сидя на скамейке возле
дома.
Сергей Александрович был в черном пальто и черной вязанной шапочке и
опирался на толстую палку, стоящую впереди, а у Елены Александровны вид был
совсем замерзший и лицо даже посинело от холода, так как на голове у нее
была только маленькая шапочка, надетая по старинной моде совсем поверх
головы. Но поза ее была величавой и голову она держала высоко поднятой.
Вероятно это было следствием ее аристократического воспитания.
Сергей Александрович выглядел совсем библейским патриархом, со своим
светлым ясным лицом и большой белой бородой. Глаза его смотрели добро и
пытливо, испытующе, словно сразу ему хотелось заглянуть в душу человека и
сразу увидеть, что этот человек из себя представляет, чем живет и дышит.
Лицо Елены Александровны сначала показалось мне некрасивым, но когда она
заговорила со мной, лицо ее засветилось такой добротой, что и мысль всякая
отпала о том, красиво оно или нет, и потом всегда казалось прекрасным.
Они оба очень ласково поздоровались со мной и в дальнейшем
всегда относились ко мне с неизменной добротой, как, впрочем, и ко
всем остальным.
Я прожила у родителей до поздней осени, и лето это в моем
воспоминании представляется каким-то сплошным воскресным
днем. Так все освещалось присутствием в нашем доме Сергея
Александровича и Елены Александровны.
Как-то лет за пять до личного моего знакомства с Сергеем
Александровичем, я встретила двух женщин, когда-то близко
знавших о. Павла Флоренского. В одном из разговоров кто-то
упомянул Нилуса, и они сказали, что о. Павел однажды сказал о нем:
"А мне он /Нилус/, кажется черезчур "спаси Господи". Видимо С.А.
представлялся о. Павлу этаким "елейным" старичком. Но в этом он
ошибался. Ничего "елейного" ни в С.А., ни в Е.А. не было. Сергей
Александрович и с виду был богатырем: высокого роста,
широкоплечий, с красивым лицом, красивыми карими глазами и
ясным добрым взглядом. Он был очень жизнерадостным человеком, у
него был чудесный баритон, а у Елены Александровны была
великолепная школа, и вдвоем они иногда устраивали концерты. Пели
они и церковные вещи, я помню чудесное "Хвалите имя Господне",
"Иже Херувимы", нигде больше мною неслышанных напевов.
Иногда он садился за рояль, или импровизировал, или играл
этюды и вальсы Шопена. Играл он их на память и играл так, как
никто из слышанных мной пианистов. Иногда они вдвоем пели
старинные романсы, русские старинные песни, украинские. Пел он, я
помню, цыганский романс "Расставаясь, она говорила, ты забудешь
меня на чужбине..." Хотелось плакать...
Как-то отец мой пригласил в какой-то праздник одного
певчего, который всегда пел в церкви на клиросе. Сидели, пили чай,
разговаривали, а потом С.А. с Е.А. решили спеть для гостя. Сели за
рояль, и под аккомпанемент С. А. спели несколько украинских и
русских песен.
- Видно, что образованные, - сказал наш гость. После мы
все смеялись над этой простодушной похвалой.
И внутренне он был колоссом духа, так твердо стоявший "на
камени веры", что ни гонения, ни лишения, ни злословие не могли
поколебать его веру и любовь к Богу. Раз избрав свой путь, он шел по
нему, не оглядываясь назад. Такова же была и Елена Александровна.
Оба они любили друг друга верно и самоотверженно, всегда были
вместе, во всем были единомысленны. Они были аскетами в своем
безропотном, даже как бы радостном перенесении всяких лишений,
гонений и различных житейских зол.
Были они строгими постниками, но и аскетизм и пост их
были по слову Евангельскому с "главой, умащенной елеем и лицем
умытым".
Все церковные службы, которые совершались в нашем храме,
они посещали неукоснительно. Очень часто исповедовались и
причащались. Оба они пели на клиросе. У Е.А. было большое умение
петь.
Они были как бы христианами апостольских времен и все
Евангелие было им так близко, если бы они жили в те времена и
были очевидцами тех событий. И своим любовным отношением к
людям они так же были близки к первым христианам.
Вся их жизнь была как бы непрестанным стоянием перед
Богом, и каждый свой шаг они представляли на Его суд. Никакие
земные соображения и расчеты не принимались ими во внимание,
всецело они предали свою жизнь в волю Божию. Поэтому такое
большое влияние на окружающих они имели, так могли пробуждать
в людях добрые чувства. Я помню как-то раз в праздник, мы всей
семьей пили чай на террасе нашего дома. Перед террасой проходила
дорога, на которой показался изрядно подвыпивший мужичок.
Посмотрев на наши окна, он начал выкрикивать какие-то
ругательства в адрес "попов". В этот день с нами был и мой муж. Он
возмутился и хотел выйти и обрушить громы и молнии на дерзкого.
Но Сергей Александрович остановил его, сказав: "Подожди, Левушка,
я сам с ним поговорю".
Он вышел на крыльцо, подозвал к себе прохожего и что-то
стал ему говорить. Мы даже немножко испугались, что С. А.
услышит какие-нибудь оскорбления. Но, к удивлению нашему, после
слов Сергея Александровича, мужичок заплакал, начал креститься.
Сергей Александрович попросил нас вынести воды, прохожий напился
и, крестясь, плача и благодаря за что-то Сергея Александровича,
пошел своим путем. Был еще один случай, изумивший моего мужа.
Как-то Сергей Александрович пригласил моего мужа прогуляться
после чая. Видно, в этот день он чувствовал себя хорошо.
Они отправились по дороге, рядом с которой был парк
бывшего помещичьего владения. Парк этот был огорожен дощатым
забором, местами проломанном. По дороге, навстречу им показалась
телега с двумя седоками. Один был пожилой мужчина, другой -
подросток. Мой муж, опасаясь услышать опять какую-либо
грубость, предложил Сергею Александровичу пройти в пролом забора
и идти по другую его сторону, чтобы избежать столкновения.
"Нехорошо, Левушка, людей бояться, пойдем прямо", -
сказал Сергей Александрович, и они пошли навстречу едущим. И вдруг
слышат они, как старший говорит младшему: "Смотри, смотри, вон
|
BIGLIB
